Машина свернула с шоссе, промелькнули крайние хаты Листвина, и пошел разматываться клубок отглаженной вчерашним ливнем полевой дороги. Оранжевое солнце садилось в тлеющий угол горизонта — все обещало сухой и погожий день.
— Вишь, к Днепру нас везут — окопы рыть.
— Наши нажали — мечтает немчура на днепровских кручах отсидеться. Я им накопаю…
— С окопов сбежать можно. Это не тюрьма.
— Ой, не тешьтесь, люди добрые, в Провалье нас везут!..
Поночивна и без того выкрика знала, куда их везут. Душа подсказала. Но когда машина свернула в Провалье (эту дорогу Поночивна знала хорошо, бегала по ней напрямки из Микуличей в Листвин), все нутро так и захолонуло. Будто сотни иголок, которыми во рту замораживают, когда зуб рвут, враз вкололи в каждую ее жилку. И только мысли о сыновьях пробивались через онемелость тела. Господи, хоть бы маленького отходила баба Марийка! Если не направятся у него ножки — на всю жизнь боль в материнском сердце… Старшему хоть какую-то обувку нужно, вернутся наши — в школу станет бегать. А обувку ту где взять, хоть из себя шей. Кривой Игнат выделывает шкуры и по хатам ходит, шьет за харчи. А харчей разве напасешься, чтоб чужого человека прокормить. Задаром не пошьет. А заплатить надо и за кожу, и за работу. Средненький зиму и без обувки пересидит, за хату зимой и босиком пробежится, закаленный, по снегу к соседу, такому же, как он, постреленку шастает, только черные пятки по белому насту мелькают. Вот с глазами у него плохо — красные и слезятся. Зимой Галя посадила сына на санки и повезла в Вересочи к шептухе, где теперь врача взять. Та уперлась: три фунта сала либо мерку пшена, тогда пошепчу. Галя ей: на огороде у вас отработаю. А шептуха свое: когда еще та весна, забудешь, люди быстро добро забывают. «Да чтоб тебя земля не носила!» — сказала ей Галя и вернулась ни с чем. Скорей бы уж наши, да больницы открылись, а то еще без глаз мальчишка останется.
Машина к Провалью подъезжала, а Галя ни о чем, кроме детей, думать не могла. И чем больше думала она про сынов своих, тем все невозможнее казалась ей собственная смерть. Никак она не могла сейчас умереть — ведь дети малые остаются. Как же они без нее?! И отец на войне, бог знает, вернется ли. Соседи или родичи разберут детей, не дадут пропасть, но у людей и своих забот, своих ребят хватает. По детским домам поразвозят, а там в такое время тоже не мед. Сироты — что травинки в голом поле, откуда ветер ни подует, пригнет. Если и вернется Данило, так женится, а ее деткам слаще не станет, мачеха — чужбина чужая.
Машина резко затормозила, немцы соскочили на землю, и перед Галей открылась гряда вылинявших за лето, пепельно-серых холмов, а ниже — красные десна оврага. Отяжелевшее солнце коснулось горизонта и тонуло в сизой вечерней мгле. Немцы погоготали что-то по-своему и согнали с машины человек десять, среди них и Поночивну. А с пригорка на них уже в упор смотрели два пулемета, неподалеку от машины аккуратно сложенные лежали немецкие лопаты с зелеными покрашенными ручками.
— Привезли ров засыпать.
— Следы заметают.
— Кровь не спрячешь, кровь и сквозь землю проступит…
Поночивна знала, что ждет их на краю оврага, но вместе с тем она знала и другое: нет у нее никакой возможности умереть — некого оставить вместо себя. Немцы развлекались у своих пулеметов. Какой-то толстяк носил на выпяченном животе кружку с водой, вода расплескивалась на мундир, но кружка не переворачивалась. От них отделился и направился к машине молоденький офицерик, тот, у которого Поночивна в школьном дворе просила напиться.
— Пан, пан, — потянулась Галя через головы солдат. — Матка я, трое киндер!
Офицер достал сигаретку, прикурил от зажигалки, пальцы его сплелись в белый клубок. Он коротко скомандовал, как выстрелил, и солдаты погнали людей к Провалью.
«Деточки мои, сыночки! Да как же вы без меня?!» — хотела крикнуть Поночивна, но не смогла.