Телесик все капризничал, а тут, как услышал полицаев — будто окаменело дитя, ни звука, ни шороха. Беда научит, почем фунт лиха, и взрослого и ребенка. Могла бы Поночивна — в землю вросла б, корнем твердь земную пробуравила, как дереза, чтоб уж никакая сила из родной землицы не вырвала. Вжалась в самый дальний закуток, телом к холодной глине приросла и тут почуяла вдруг, как часто-часто пульсирует земная глубь, словно и впрямь живая. Потом только догадалась, что это ее собственное сердце бьется. Никогда земля не была ей такой родной, как нынче.
Полицаи поорали, поматерились и поскакали дальше. Но стрельба и гул людских голосов со стороны Днепра приближались. Сашка все не было, и рвалась Галина душа — бежать, искать! Но ведь двое малышей, да и куда побежишь — под пули, в петлю? Люди, что растревоженные пчелы, роились в овраге и тащились в поля, как на казнь. Катерина с двумя мешками через плечо мимо бежала:
— Вылазь, Галька, в колонну иди, немец не глядя по кустам из автоматов пуляет, в ямы — гранатами.
Сына ее тоже не было — в одной компании с Сашком на промысел подался.
— Уж как будет, так будет, а я своего тут подожду.
— Иди, Галя, иди, говорю! — рассердилась Катерина. — Ой, дождешься смерти!
— Замкнут в вагоны и поволокут аж до самой Германии — что тогда запоешь, девка?
— Пусть хоть что, а смерть страшней.
И исчезла Катерина. Тут ухнуло за гребнем, в овраге посыпалась глина. «Заживо детей похоронят, ироды», — испугалась Поночивна, схватила сыновей под мышки и выползла на свет. Двое немцев шли по тропинке над обрывом, и они еще не видели ни Поночивны, ни козы, но приостановились и застрочили из автоматов по кустам. Галя снова втиснула детей под обрыв, закрыла своим телом. Пули прошивали косогор вокруг козы Мурки. Коза скалилась, как пес, и подпрыгивала, будто танцевала. У Гали потемнело в глазах, свет померк, только Мурку и видела: убьют, фашисты проклятущие, нечем будет детям даже суп забелить.
— Чтоб вас сто раз на дню убивало! — закричала она, не помня себя. — Чтоб вам не увидеть своих детей! Чтоб вас, иродов, и сыра земля не приняла!..
Немцы не поняли ничегошеньки, посмеялись над ее криками и указали автоматами в поле:
— Шнель, матка, шнель!
Поночивна отвязала козу, узел с пожитками и харчами через плечо перевесила, Телесика на одну руку взяла, Андрейку — на другую и поплелась в гору. Как только из оврага показалась, Костюк тут как тут, верхом подскакал:
— А, мать-перемать, и тебя выкурили! Большевичков дожидалась!
Аж зубы застучали у Гали, так и подмывало ее высказать все, что думает, но только с ненавистью покосилась на него:
— Кому хочется уходить от своего куреня?
Пусть сегодня еще твоя берет, пес ты поганый, но недолго теперь, переживу я тебя, выживу, и в детях, внуках и правнуках жизнь моя продолжится, а ты сгинешь, и следочка на земле не останется, без рода и плода — собственные дети проклянут и отрекутся от тебя… Вчера, увидя зарево над Киевом, легко вздохнула Поночивна: вот он, конец всем мукам. Но нет, видать, еще не конец горькой, полынной ее доле. На новые муки ведут, снова распинают и мучают.
И кожа на кнуте стирается, а она что — железная? Но недолго причитала и жаловалась на судьбу Поночивна. Ведь не лучше и не хуже других, все горя с верхом хлебают. А дети у нее не сахарные, жизнью добре тертые, голыми руками не возьмешь ни ее, ни мальчишек. Держите карман, видела меня ваша Германия распрекрасная разве что во сне, все одно с дороги убегу, хоть вы мне руки-ноги вяжите, не удержите и не уследите. Не дам из себя веревки вить. Так говорила себе, будто подкручивала, внутри себя заново пружинку заводила, потому что опять жизнь круто поворачивалась, требуя нечеловеческих сил и упорства.
Пока жива в ней вера в свою долю, до тех пор живет и она сама, и все вокруг — назло всем чужинцам и отступникам.
Не одну Поночивну, многих людей гнали немцы из оврага на выгон, откуда начинался обсаженный вербами шлях на Пручаи, за Сиволожь и Чистополь, в степи.
Горе ходило по выгону, горем погоняло. Колонна — страшное дело. Плакали дети, мекали голодные козы, ржали кони. Бабы с детьми и узлами на плечах голосили как на похоронах. Полевые жандармы с бляхами на груди, на бляхах — черепа и кости, шипели вкруг толпы, как гуси. Полицаи на конях гонялись за людьми, как татарва. Конец света пришел. А все ж вместе со всеми в гурте легче. Перекинулась словом — и отвела немного душу. А уж как Сашка своего в колонне увидела, и вовсе полегчало. Прикрикнула, еще и подзатыльник отвесила — больше от радости, чем со зла, разве дитя виновато, что его схватили и поволокли?