— Чья бы уж корова мычала, а твоя молчала. Не видишь, твоя ногой за ногу заплетает…
Может, и рассердилась бы Поночивна, да времени не хватило: откуда ни возьмись появились в небе самолеты да и понеслись на колонну. Галя не успела на крыльях звезд рассмотреть, только по поведению немцев и догадалась, что наши это. Немцы, как куры, шарахнулись в разные стороны, да все норовили меж детей и женщин спрятаться: мол, по своим не будут стрелять. Только теперь поняла Поночивна, зачем их к немецкому обозу прилепили. Раньше в кино видела такое, как враг перед собой детей и женщин гонит, от стрел закрываясь, теперь самой довелось пережить. Вот до чего докатилась: щитом для фашистов стала.
Гул самолетов нарастал, будто небо с места сдвинулось и вниз падало. Поночивна толкнула Сашка под воз; сама с меньшенькими упала на дорогу, вжалась в землю. А все ж одной рукой козу за веревку держала: испугается, побежит, лови потом ветра в поле.
Самолеты ревели так, что тело само собой в землю ввинчивалось. Давно она уже не молилась, а тут вдруг бога вспомнила, того, что в материнской хате в углу висел: в золотой короне, с раскрытой книгой в руках, а в книге той написано: «Приидите ко мне все труждающии и обремененнии азъ упокою Вы…» «Боженька, родненький, — зашептала одеревеневшими губами, — не дай мне, и деткам моим, и всем людям нашим от своих же пропасть…»
В то же время Поночивну охватила острая, мстительная радость. Каждая жилочка натянулась в ней как струна, и звенела, пела: «А может, еще и пронесет. Сколько раз у края могилы стояла, а вот не пропадала…»
Это длилось один короткий миг, а казалось — год. Самолеты ревели над головой, вот-вот череп снесут. Коза Мурка рванула в степь. Галя повисла на постромках, остановила козу. Тут стихло все. Самолеты без единого выстрела взмыли вверх и полетели в сторону Днепра. Галя оглянулась и увидела бегущую по косогору от колонны девушку. Она смешно задирала выше коленей подол юбки, и видны были брезентовые штаны. Поночивна пригляделась и узнала Максимку Косогона, который сбежал с окопов и прятался в овраге с женщинами. Мать его и сестру еще в начале осени угнали немцы. Максим бежал, будто в догонялки играл, казалось, вот-вот присядет, коснется руками земли и крикнет: «Чур, чур — не вожу!»
Максим был почти у самого гребня горы, вот-вот перескочит за бровку, а там — терновник и ямы глиняные навеки спрячут. Но немцы оклемались уже от испуга, очухались. Коротко, как дятел по сухому дуплу, застучал автомат. Максим споткнулся, упал и покатился по косогору под ноги коням. Он катился с отчаянным криком — Галя каждой клеточкой тела чувствовала горькую предсмертную муку хлопца, и сердце ее рвалось от жалости. А потом страшный крик оборвался — так ослепительно яркая ракета летит-летит в небе и гаснет. Тело Максима задержала на склоне дикая груша — на верхушке ее еще пылали багряно-золотые листья. От толчка груша качнулась, листочки упали на заснеженный косогор кровавыми слезами, а может, это кровь Максима окропила белый снег.
Поночивна задохнулась от горя, да надо было идти, детей тащить: колонна уже тронулась с места, немцы спешили. Чего только не повидала за эти годы Галя, собственную смерть свою, считай, пережила, а к смерти и горю других так и не привыкла. Каждый такой случай — как соль на свежую рану. Ведь не для смерти, не для слез душа человеку дана, для радости. Иначе захлебнулась бы давно слезами, жизни перестала радоваться — и тогда нет Гали Поночивны: падай средь дороги и прибирайся на тот свет. А она вот не падает, плетется еле-еле, едва дышит, а идет. Куда? Кто знает, может, за смертью своей, только в мыслях о жизни думается: ну, еще чуток помучится, денек, ну два, ну неделю, а все ж будет свет, сгинет тьма эта, наши придут, а там и война кончится. Данило ступит на порог, и тогда счастья и радости будет как теперь слез. Сыны в школу пойдут. А там не за горами и внуки появятся. Неужто, баба Галя, спросят, когда-то такое было, что люди хлеба не наедались?..
Расскажешь — не поверят.
Надеждой, как воздухом чистым, жив человек.
Хорошо, что хоть Сашко обут в Надеждины сапоги, дай ей бог удачи во всем и радости. Меньшенькие, считай, босиком, на Андрейке — сандалии летние, все в дырочках. Телесику ноги тряпьем обмотала. А у самой бахилы из красной резины, проволокой сшитые, подошвы отклеивались. Проволока резину изорвала, бахилы чавкали ледяной грязью, просачивающейся меж проволочных зубьев. А идти надо. Со всех сторон — шнель, шнель! — страшно нагнуться, проволоку вынуть, онучу сухим краем перемотать: спина — колом, потом не разогнешься, упадешь среди дороги, а обозные и вожжи не тронут, чтобы тебя объехать, втопчут кованые копыта в грязь, а дети как мыши в поле останутся.