Злости в ней не было никогда, понимала, что на земле всякая трава — полезная и вредная — к солнцу тянется, расти хочет, но сейчас все так и пело у нее внутри, когда смотрела на беглецов. Все — отступники, оборотни, продажные шкуры.
Смеркалось уже, когда колонну привели на ферму в Пручаи и начали загонять в свинарник:
— Айн, цвай, драй…
Будто капля за каплей холодной воды по темечку.
— Так и знайте — хоть одного утром не досчитаемся, всех расстреляю! — заорал полицай. Дощатые двери простуженно скрипнули за ними.
Ночь.
Люди шевелились, как слепые, плакали дети, из тьмы тянуло гнилью и навозом. Поночивна подумала, что лучше бы ей умереть от пули дорогой, чем задыхаться в этом хлеву. Но некогда было травить себе душу этими мыслями. На ощупь, держась за стены, перебралась Галя в угол хлева, там было посуше и лежало немного соломы. Постелила сыновьям рядно, одеяльце, еще какое-то тряпье из узла достала, устроилась. От стен тянуло холодом, снег с дождем шуршал по дырявой, как сито, стрехе, капало на головы. Женщины сбились в кучу, собирали что у кого оставалось из припасов и оделяли детей. Отдала и Галя свои полхлебины, что от немца ей досталось. Перепало и ее хлопцам по крохе хлеба и тоненькой пластиночке старого сала. Еще и общий завтрак ребятам пообещали, а обед уж — как бог даст, до последнего сухарика все выложились.
Когда кормила детей салом, от щекочущего запаха аж скулы сводило. Что война с людьми делает! Галя достала из узелка немного ячменя, по одному зернышку в рот клала, только чтоб голод обмануть, кто знает, завтра, может, дети и ячменному зерну как манне небесной обрадуются. Села козу доить на ощупь, а вымя у нее в живот втянуло, и голодная весь день, и вымотанная. Доила и плакала. С четвертинку всего и нацедила, по глотку дала детям, своим и чужим, кто поближе был. А тут Катерина с плачем — одеяло шерстяное потеряла, с возка упало и пропало. Принялась укорять Галю:
— И откуда вы на мою голову со своими проклятыми козами свалились?
Может, и промолчала б Поночивна, но так ей плохо на душе стало от этих слов, так обидно за Мурку:
— А ты где со своей таратайкой взялась? Набивались к тебе с козами, за горло брали? Первая к нам подкатилась: впряжем ваших козочек… А теперь у моей Мурки рана от шлеи, а твоей коляске что сделалось? Да век бы я ее не видела!..
— Тебя, Галька, только зацепи — не переговоришь, не переслушаешь.
— А ты не тронь!
От усталости у Гали опускались руки и веки слипались, будто медом смазанные, но каждому из сыновей перед сном ласковое слово сказала, чтоб отогрелись душой. Вот вернется отец с войны, прошептала на ухо Сашку, я и расскажу ему, какой ты был у меня помощник, и кормилец, и хозяин: слов она не жалела, слова что — как солома, пусть горят, зато тепло в душе мальчика останется. Андрейке рассказывала о сапожках, которые ему отец пошьет после войны, сиять будут как зеркало. И по головке сына погладила. Телесику сказку придумала: про волшебную маковку, в которой не зернышки, а воины, и за командира у тех храбрых воинов он, Телесик; мчат воины на красных танках, гонят фашистов с нашей земли, а отец любуется своим Телесиком, это, говорит, мой сынок…
Заснули сыновья, а Поночивна еще долго солому из-под рядна дергала, мяла в пальцах, чтоб хоть немного повкуснее сделать старую солому, и козе Мурке давала. Потом и козу приголубила — по голове погладила, шею пощекотала, все живое ласку любит. Вздохнула Мурка благодарно, как человек, и легла возле Гали. Наконец уснула и Галя — будто провалилась в сон.
Полицаи выгнали их под дождь, едва начало сереть. Галя сынов укутала во все, что было. Одеяльцами, реденькими, как сито, козу подпоясали: и нести меньше, и Мурке теплее. Сашко накрылся мешком, а узелок с ячменем Поночивна за пазуху спрятала. Дождь со снегом падал на мокрую землю, снежного месива — по колени, промозглая сырость до костей пронимала. Долго стояли они в снежной жиже, пока немцы с бляхами на груди не вышли из хат, наевшись досыта.
Но вот колонна двинулась по узеньким улицам Пручаев. Людей гнали, как скотину: жандармы с полицаями и спереди, и сзади, и с боков, чтоб люди не разбегались. Но как ни колотили их немцы прикладами, колонна растянулась, и все, кто был попроворней, шмыгали по пути в чужие дворы. Надумала и Поночивна в какую-нибудь дырку юркнуть. Ничего хорошего впереди не ждала. А наши, может, уже в Микуличах, два дня пересидишь в Пручаях — и воля. Нет, не станет она ждать, пока наши в Пручаи придут — сама пойдет навстречу, оврагами. Переулок круто сворачивал на главную улицу, а в тупике как раз стояла хата и копешка соломы за ней. Тын и ворота давно в печи сгорели, одни столбы торчали на голом месте — как сторожа.