— Тут, сыны мои, давайте тикать, — торопилась Поночивна. — А то попадем на немецкий поезд, домой не вернемся.
— Я, мама, тоже хотел сказать, — совсем по-взрослому, у Поночивны даже сердце сжалось, молвил Сашко. Андрейка, Телесик и коза Мурка — те со всем были согласны.
Осмотрелась Галя по сторонам, вроде никто не видит. Немец перед ней только что скрылся за поворотом, а полицай, что следом плелся, отстал. Сашко с козой, а следом и Галя с младшенькими шмыгнули во двор. Присели за копной; что уж дети, коза и та поняла: застыла как каменная, только дрожь по телу.
Плыла мимо двора колонна, как прибывающая вода, кто знает, захватит, закрутит или минует. Сердце у Гали билось, как рыба на берегу. Наконец утих гомон, улица опустела. Поночивна выскочила из-под копны и бросилась к дверям:
— Пустите, люди добрые, дети у меня окоченели.
Из хаты выглянула женщина, глаза добрые, посмотрела на Галиных сыновей, вздохнула:
— Куда тебя, молодица, денешь… Ступайте скорей в хату, а то через вас и нам лихо будет.
В хате под печкой своих четверо. И тоже есть нечего, мыши и те давно разбежались. Зато печь вытоплена — значит, жить можно. Прилипли Галины мальцы к печке, трактором зацепи — не оторвешь. То были синие-пресиние, а тут румянец на щечках проступил. Подняла хозяйка заслонку, вынула из печи половину печеного гарбуза, подала Гале.
— Сегодня у вас горе, а завтра, может, и мы с сумой по людям пойдем.
К вечеру Поночивна кулешу из ячменя наварила, поели. Ночь прошла. А утром снова надо что-то придумывать, надо выкручиваться, готовенького никто не принесет. Хозяйка сказала, что недалеко, за огородами, осталась невымолоченная гречишная солома, женщины на току больше для блезиру махали цепами, староста на то сквозь пальцы смотрел, уж не до того было.
Только посветлело, Галя со старшим сыном двинулись на поиски гречихи. И нашли-таки: солома вперемешку со снегом, а в соломе, и правда, зерна попадаются. Каждую соломинку перетирали, пока с пальцев кожа не слезла, зерно в фартук с кровью сыпалось. А в голове одна думка: надо спешить, Андрейка с Телесиком проснутся, плакать будут. Зерно в фартук завязала, Сашку дала нести, а сама прихватила охапку соломы для Мурки. Пожует малость, глядишь, лишнюю кружку молока даст. Только ступили в село, наткнулись на немцев.
— Ком, матка, ком!
Никуда не денешься. Оцепили вооруженные солдаты наших людей — мужчины, женщины, кто с лопатами и ломами, а кто и с голыми руками. В голове у Гали промелькнуло: окопы поведут копать!
— Детишки у меня, сыночки, киндер! — закричала она.
И показывала рукой: мал мала меньше. Но никто ее и слушать не хотел, схватили, силой втолкнули в толпу. Сашко кинулся к матери, но его толкнули прикладом в грудь. Потемнело у Гали в глазах.
Повели.
Сашко бежал следом, слезы, как горох, сыпались из его глаз. Галя крикнула ему:
— Беги к малым, сынок! Я вернусь!..
Когда оглянулась снова, Сашко с пучком соломы под мышкой и узелком плелся по огородам. Сапоги огромные, еще две такие ноги влезут, на плечах — старый Галин ватник. А под одежкой — в чем только душа держится… Сказала — вернусь, а как вернешься, когда вон лбы какие с автоматами вокруг. И все тащат, тащат людей со дворов. День подолбишь землю, на ночь запрут где-нибудь, а завтра снова погонят мерзлую землю долбить.
Как ни думай — бежать надо. А убьют, так и мука ее нелюдская вместе с ней помрет. А может, и на этот раз пронесет. Впереди горбился мост через ручей. Если бежать, то только здесь, дальше дорога поднималась вверх, за село, в белую пустыню, где и заяц не спрячет следов, не то что человек. Людей надергали-таки из хат порядком, а мостик узенький, немцев по бокам нет. Не раздумывала что да как, а нырнула под мост, как в кипяток. Забилась под перекладины, свернулась клубком, словно умерла. Слышала, как сквозь сон: шаркают ногами над головой люди, цокают подковами сапог немцы. Наконец стихло, только где-то в селе голосили женщины. Хотела разогнуться, но не могла. Испугалась: не на веки ли вечные ее дугой согнуло в этой могиле?