Выбралась-таки из-под помоста и по болоту, вдоль ручья, побрела назад, к той улочке, где дети остались. Едва нашла хату, где ночевали. Глядь, а двери настежь, скарб домашний по полу разбросан, в печи еще дымят залитые водой дрова — и никого. Окаменела Галя: где ж ее сыночки? Бегала по улице от хаты к хате, а хаты молчали, что кресты на кладбище, пустые все. Выбежала на главную улицу, к лавке, а там строится колонна, люду что муравьев. В хвосте колонны — ее детки, все трое, и коза с ними. Телесик на руках у Сашка. Кинулась к ним с плачем сквозь строй жандармов и полицаев. Сашко увидел мать, и словно солнышко осветило его лицо.
— Нас немцы выгнали…
Андрей с Телесиком заплакали, а коза Мурка пропела Поночивне:
— Ме-е-е!..
Галя прижала к себе сынов и слова вымолвить не могла — слезы душили.
Косой снег слепил глаза.
Немцы загагакали что-то по-своему, и колонна двинулась бог знает куда.
2
Он чувствовал себя деревом на краю обрыва. Есть такие деревья в оврагах: одним-двумя боковыми корнями они еще цепляются за землю, а остальные висят над пропастью, похожие на иссохшие пальцы. А пласт глины, за который в смертном ужасе держится дерево, уже откололся от обрыва и вот-вот ухнет вниз, на дно пропасти.
Один-единственный корешок еще живил Степана соками, придавал сил: маленький червячок с голой головкой, укутанный Лизой в сто коленкоровых пеленок, что звался Иваном Степановичем Конюшей. Червячок едва моргал глазенками цвета блеклого осеннего неба, а Степан в мыслях уже спорил со всем белым светом, настоящим и будущим: «Брешете вы все, записан-таки Степан Конюша в книгу жизни, навеки записан! Теперь давайте вычеркивайте из вашей книги, каленым железом выжигайте, а от Ивана родятся новые Конюши, и живи, Степан, в веках!»
Дохнуть на сына боялся, да Лиза и не позволяла дышать, подойти не давала. Вроде ее только ребенок. Степан не гневался: ее сила пока, хоть и отрезана пуповина, все равно материнскими соками живет. Но пусть только поднимется на ноги. Степан всего себя вложит в него. А Лиза — что Лиза: горшок, в котором проклюнулось, проросло его, Степана, семя. А уж в живой грунт сына пересадит он сам.
И Степан делал вид, что ребенок мало интересует его. Мол, раз родился, пусть себе растет, а ему забот и без того хватает. Как-то, когда жена меняла пеленки, Степан на цыпочках подкрался к кровати, чтоб исподтишка полюбоваться раскрытым сыном. Дитя, свободное от пеленок, радостно сучило ручками-ножками. «Играй, играй, сынку, — мысленно подбадривал его Шуляк. — Нагуливай мышцы. В жизни руки-ноги пригодятся, толкаться еще придется, чтоб не утопили, чтоб сам других топил. Люди — иуды. А если не стремишься над людьми стать, так зачем и жизнь, сынку? Пусть уж я под косу угодил, ты должен выбиться из тех, кто плачет, в те, кто скачет…» Лиза резко обернулась, увидела его и прикрыла собой дитя. Еще долго терзал Степана мгновенно вспыхнувший страх в ее больших глазах — будто двери в ночь распахнулись…
— Не съем я его, не покусаю! Своя кровь, тянет… — бормотал, отступая к порогу, Шуляк.
— Нет в нем твоей крови!
— Брешешь, девкой тебя привел!
— Лучше б моему сыну и не ходить по белу свету, коль в нем твоя кровь отзовется!
— Прикуси язык, дуреха, беду накличешь!
— Лучше б мне и не родить его, чем Шуляком по свету пускать! — простонала Лиза.
— Вот благодарность за мое добро… Я ж тебя из-под забора, почитай, взял, в масле у меня каталась, думал — любить будешь…
— С ножом к горлу ты ко мне пристал, еще любви ждешь! — Лиза сухо засмеялась, так, словно градом обсыпала, и каждая градина по живому телу бьет.
Шуляк выскочил за дверь.
По ночам он теперь не спал. Разное в голову лезло. Что его крови нет в ребенке — это она со зла. Хотя ежели подумать — бабу сам черт не убережет; может, под кого и прилегла, пока он новый порядок плетью по спинам вколачивал. Но нет, не может быть, со зла такое говорит. Характер у Лизы появился, когда родила, а может, после того, как увидела, что немцы деру дают. Люди — что спорыш по дорогам: только убери сапог, уже и голову поднимают. Сделать, конечно, ничего не сделает, она все же мать своему ребенку, а сбежать от него с Иваном вполне может. Ищи потом щепку в море, когда петля за тобой тенью следует.
Уже третью неделю Лиза дурит ему голову: то слаба еще после родов, подняться не может, то ребенок болен — на воздух не вынесешь, а ты, Конюша Степан, сиди жди, пока подоспеют большевики.