Бросить Лизу с ребенком, а самому показать пятки, бежать как можно дальше? Никогда не думал, что этот маленький человек так его привяжет, маленький корешочек, тонюсенький — но благодаря ему ты сам еще жив, еще стоишь на земле, а не висишь в пустоте, еще и осмеливаешься в завтрашний день заглядывать. Да и куда бежать?.. Тось правду говорил, нигде никто не ждет их. И звенело в голове по ночам, как в пустой маковке: неужто никогда больше не ступит на землю, из которой пророс, неужто занесет его в чужие края куковать, пока не сдохнет? Ведь тянет все-таки человека туда, где его пуповина закопана, магнитом тянет. Микуличи еще рядом, за холмами, побежал бы туда босиком по снегу. Закроет глаза, и перед ним возникает как наяву вытоптанная, прибитая пылью околица, где мальчишкой гусей пас. Сельцо, каких тысячи, овраги да ямы глиняные. Уезжал, погибель на Микуличи кликал, в мыслях огонь и каменья с небес на стрехи сыпал, а теперь в душе щемит. И отчаяние, что навсегда покинул Микуличи, что уж никакая сила никогда не вернет ему улицу, по которой бегал в одну из первых своих весен, когда земля была холодная и вязковатая, пружинила под босыми ногами, а мать со двора хату белила…
Хлеба тоже не замечаешь, пока он есть, а не станет — на стену лезешь.
Когда Лиза баюкала младенца и засыпала сама, тогда и он погружался в теплую пучину сна, но ненадолго: то младенец запищит, то в дверь забарабанят, замигают фонариком в окна немцы — ловят тех, кто с окопов удрал, и новых берут окопы рыть. Шуляк бегом бежал открывать, показывал пустые углы. Микулицкого старосту немцы не трогали. Бабу Телениху, помогавшую Лизе разродиться, он давно уже выгнал из хаты. Ходить Шуляк никуда не ходил: боялся с жены глаз спускать, да и не хотелось никуда идти. Что он скажет пручаевскому старосте, с которым не раз встречался в районной управе? За упокой рабов божьих Степана и Миколы хором затянуть?.. Доедали то, что из Микуличей прихватили. Махорку рвал на чужом огороде, сушил в печи, крошил топором и курил под хатой самокрутку за самокруткой. На цигарки рвал оккупационную газетку, глядел, как корежатся, тлеют, сгорают слова про новый порядок и тысячелетний рейх, слова, в которые он заставил себя поверить, заплатив за это жизнью, добрым именем, памятью, всем…
От слов оставался один пепел.
И вдруг река времени ожила в его памяти.
Степан еще помнил своего деда, в полотняных штанах с двумя ширинками — спереди и сзади, дед перевертывал штаны, когда они пузырились на коленях. Дед рассказывал, как жили они с бабой над самым Днепром, а однажды вернулись из соседнего села, где гостевали у родни, — ни кола ни двора, ни хатенки, все вместе с берегом сползло в реку. Вот так и их с Лизой жизнь — была ли она?
Сдвинулась, сползла в небытие — лишь топот сотен ног по ней.
В одну из ноябрьских ночей тревожно запылали зарницы над Киевом, а утром потянулись через Пручаи колонны немецких штабных, тыловиков, фольксдойчей и полицаев: большевики на правобережье! Оборвалось что-то внутри у Степана, и током по телу прошел страх. Знал ведь, что так и будет, а все какой-то сверчок в ушах звенел: может, и не пустят красных через Днепр? Гори вся земля в огне — только о своем болел Степан, жгли только собственные беды, только свое горе глодало. И ход войны, в которой народ на народ шел и гибли миллионы, волновал Шуляка лишь как борозда, по которой идет его собственный плуг и пашет судьбу Степана Конюши да еще судьбу его сына Ивана. Так уж устроен человек, убеждал себя, такой уж климат у него в душе: откуда ветерок ни повеет, все на свою мельницу направляет.
Теперь бежать без оглядки и раздумий, забиться в любую щель, притаиться, заснуть, как медведь засыпает на зиму, — а вот будет ли для него, Конюши, весна?..
Страхом обрастал Шуляк, как снеговик, что под горку катится.
И когда увидел в колонне беглецов Тося, кинулся к нему как к родному. Но наткнулся на насмешливый острый взгляд.
— Жив еще, Конюша? Я думал, красные тебя уже повесили…
— Шутишь все! — буркнул Шуляк. — Возьми хоть жену с ребенком на подводу, а я уж следом, как пес…
— Чтоб с моей панной мужичка ехала? — то ли в шутку, то ли всерьез ответил Тось и хмуро добавил: — Повылазило тебе — под завязку нагрузились, лошади едва тащат. Одних сервизов везем двенадцать штук, в Германии и харчей столько для нас не припасли, чтоб на все тарелки разложить… Нет, Степан, ты ко мне не льни. Кур мы, правда, вместе потрошили, а удирать из курятника надо разными лазами, застрянем — обоих сцапают.
— Я льну к тебе? — обозлился Шуляк. — Да ты по самую макушку в крови!
— Кровь отмыть можно, а дурость — никогда…