И Тось равнодушно повел вожжами. Степан побитым псом плелся следом. Но, ткнувшись в хаты, забитые беженцами, Тось милостиво разрешил Шуляку принять их у себя — холодная ночь заглядывала в глаза. В хате Степан кинулся к печи жарить сало, изо всех сил старался задобрить бывшего начальника полиции. Наверное, у ослабевшего зверя такая повадка — вертеть хвостом и стлаться перед более сильным, клыкастым. Тосева краля ходила по хате с холодным, постным лицом, словно аршин проглотила, дети щебетали по-немецки и тоже исподлобья косились на Степана и Лизу, как волчата.
Шуляк налил по чарке, но выпить так и не довелось. Возле хаты остановилась машина, на пороге выросла фигура немецкого офицера, за ним с чемоданом в руке ввалился ефрейтор. Тосева немочка зажурчала по-немецки с офицером, а Степана и Лизу скоро и вовсе оттеснили в угол, едва из хаты не выпихнули, когда заплакал ребенок. Тоси с офицером ужинали и говорили до полуночи. Наконец улеглись — офицер на кровати, Тоси с детьми — на печи и лежанке, Лиза на полу примостилась, а Степану некуда деться, он бросил на пол кожух, сунул кулак под голову — вот и вся постель. Тось долго еще шептался с женой, на рассвете разбудил Степана:
— Золотые пятерки, когда драпал, откопать успел?
— Какие еще пятерки, бог с тобой!.. — испугался Шуляк.
— Бога со мной давно нет уже, — засмеялся Тось. — Доставай из исподнего золотые, коней получишь, еще и тряпья в придачу. Пан офицер берет нас с собой в машину, до самой Винницы. Любят и они, пройды, золотишко.
Тось долго и дотошно торговался, будто коней с мясом от себя отрывал. Наконец Степан полез-таки в исподники, в потайной карман, — насквозь, что ли, чертов полицай видит? Тось взвесил на ладони золотые монеты.
— Эх-ма, нет слаще золотой музыки, еще мой отец-покойник говаривал… А ты пропадешь-таки, Степан, в тех краях, куда бежишь, — там недоумков не любят: коней я и задаром тебе оставил бы, что мне их — в карман класть?
Подумал Степан — и правда. Да так жаль стало золотых пятерок, хоть криком кричи. А чтоб тебя в три узла завязало вместе с твоими конями. Но когда утром стали укладываться, зло отпустило. Кони — как с выставки, хоть в кино снимай, и возок крепкий. Что-то ворохнулось в Степановой душе — любил добрых коней. Что золото, когда голова на волоске держится, дунет ветер — и нет Степана Конюши. Да и два чемодана тряпья от Тося в наследство осталось — не поместились в машине. Видел Степан: глаза немки аж прикипели к тем чемоданам, щеки дрожат, если б могла, так бы и проглотила их, лишь бы не оставлять. Но легковушка не резиновая, и офицер подгонял, поглядывая на небо, будто на икону Страшного суда: с ночи снег лепил густо, но пока собирались, метель улеглась и небо очистилось.
Тось втиснулся на заднее сиденье между чемоданами, хлопнул дверцами, и машина тронулась, никто и не кивнул Шуляку на прощанье. Подвывая на ухабах, катился черный гроб на колесах по краю балки к столбовой дороге, ведущей на Сиволож. И Степан тоже тронул вожжи своей упряжки. Лиза сидела на узлах хмурая, с таким лицом к нелюбу приданое везут. Пока Шуляк выбирался за огороды, легковушка вскарабкалась на пригорок по ту сторону долины. Самолет с красными звездами на крыльях появился неожиданно, будто сторожил их за скирдой на обочине дороги. Степан так и вжался в сиденье. Но самолет пронесся над самой головой, не тронув их. Он догонял штабную машину. На пригорке выросли черные столбы, дрогнуло от взрывов зимнее небо. По белому полю стлался дымный шлейф, как траурная лента. А самолет уже пропал за холмистой грядой, за которой начиналась степная дорога.
Как ни гнал Степан коней, подъехал, когда машина уже догорала. Была она похожа сейчас на череп с обуглившимися глазницами, такие знаки носили эсэсовцы, вот вам и череп да кости, вот вам и могила. Никто не выбрался из машины, бомбочка перед самым носом взорвалась, точно сработал летун. «От судьбы не убежишь, хоть сто моторов впрягай… — злорадно подумал Шуляк и отвел глаза от пылающей железной могилы. «Вот и окончена Тосева сказка. Вам — сказка, мне — бубликов связка…» И засмеялся. Дурной был смех, нервный.
Лиза вскрикнула, согнулась над ребенком, спрятала лицо в колени. Шуляк поднял голову и только теперь заметил кровавый след от машины к полю. Волоча за собой изувеченные ноги, Тось полз по заснеженной балке. Степан поплелся за ним.
— Не подходи, хрен собачий, убью!
— Да это я, Степан! Конюша!
Шуляк взял начальника полиции за плечи, уложил на спину, прижал к земле. Глаза Тося уже застилала смерть, на вывернутой нижней губе пенилась кровь. Но сила еще была в руках: вцепился в локоть Конюши, будто прирос: