— Мешок денег дам, кто спасет!.. Ищи врача…
Шуляк тоскливо огляделся вокруг: небо снова заволакивали тучи, поле все в ледяных струпьях, как в коросте, безлюдье, лишь вдали чернели одинокие хаты. Костер еще дымил в их сторону дурнотным, сладким чадом. Из ног Тося хлестала кровь.
— Уже не поможет тебе ни врач, ни сам господь бог, — жестко сказал Шуляк. Сколько же он гнулся перед начальником районной полиции за эти годы, только что сапог не лизал. — Все когда-то помрем, один — сегодня, другой — завтра.
Тося как прорвало. Материл и небо, и землю, и мать, и отца, погибших детей и жену, немцев, русских, украинцев, весь белый свет. Понемногу поток ругани иссякал, сменил его отчаянный звериный вой, в котором не было ничего человеческого, лишь утробный ужас перед смертью. «Вишь, как легко другого на тот свет провожать, ровно на соседнюю улицу, а самому помирать неохота, — подумал Шуляк. — Неужто и я так буду, когда косая придет?» Вдруг вой оборвался на высокой, страшной ноте.
Отжил свое Тось.
Степан обшарил карманы мертвого, полез за пазуху — гаманка с золотом не было. Снял широкий брезентовый пояс — сквозь брезент прощупывались зашитые внутрь перстни, сережки, зубы. Надев на себя пояс, Шуляк взял Тося за холодные уже руки и поволок к глинищу: «Надо схоронить, все же роднились, может, и меня кто после смерти землицей присыплет…» Тело шмякнулось в выбоину, как мешок с землей. Заступа не было, и Степан носками сапог бил по краю кручи, пока мерзлые комья не прикрыли то, что осталось от начальника полиции.
…Ослабив вожжи, Конюша плелся рядом с возом. Так за собственным гробом идут. Предсмертный вой Тося все еще стоял в ушах. И глухое падение мертвого тела в глинище. И стук мерзлых комьев о труп того, кто еще недавно имел право карать и миловать десятки тысяч людей. Вот как все это кончается: власть, сила, богатство, — если добыто все т а к о й ценой. Пока живешь, вроде бы радуешься и еде, и питью, и власть над людьми щекочет самолюбие, а оглянешься — где оно все? Жил или не жил?
А может, повернуть туда, откуда он бежит, упасть в ноги, валяться, грызть землю?.. Нет, все равно не поверят, уж больно рожа в дерьме извожена, ничем не отмоешь, и умереть по-людски не дадут, укокошат, как пса, где-нибудь в овраге.
Теперь Шуляк еще больше боялся дороги, по которой двигались на юг немецкие войска. Каждый миг жди гостинца с неба. Пока мог, держался проселочных дорог. Впереди показались на мотоцикле два немца, наверное, связные — в коляске виднелись катушки телефонного провода. Сжалось нутро у Степана — он уже всех опасался, и большевиков и немцев. У подводы немцы притормозили. Один из них спрыгнул на землю, подошел, похлопал Лизу по хромовой лытке голенища и вдруг ловким движением (будто всю жизнь только этим и занимался) стащил сапог с Лизиной ноги. В следующий миг второй сапог очутился в его руках. Шуляк сунул, было, ему свои бумаги, но солдаты и не глянули на них, помчались дальше. Хоть псом бреши им вслед. Степан так и сделал: обматерил немецкую армию, которая теперь только на то и способна, что воевать с бабами за тряпки. Оглянулся: Лиза плачет. Слезы беззвучно текли по ее лицу.
— Тю, дурная, да я тебе десять пар сапог куплю! — Степан едва не сболтнул про Тосево золото.
Лиза посмотрела на него, будто плюнула в глаза:
— Да разве я из-за сапог? Хай они ими подавятся! Куда мы едем, Степан, кому мы там нужны? Кто мимо ни идет, всякий щипнет. А как под забором попрошайничать доведется, тогда что?
— И там люди живут, — буркнул Степан.
— Живут, потому что корень их там. А мы с тобой ничьи, от своих удрали, к чужим не прибились. Мы с тобой сухая трава, сколько ветер ее по полю ни катит, в землю не врастет, ростка не даст, только и годится, что на навоз.
— Мне нет пути назад. А ты со мной связана. И прикуси язык…
Примолкла Лиза, а слезы все катились. И у Шуляка на небритых щеках что-то блеснуло. С Днепра дул верховик, собиралась метель. Пес бездомный, вот кто он теперь, Степан Конюша.
Многих бивал Степан в эти годы, а теперь вот возвращались удары, он уже по колено в смерти увяз, как в котле со смолой. И вдруг его словно на вилы подняло — безумная мысль пронзила: «А что, если все эти бабские бредни про тот свет, про пекло, котлы со смолой — правда, если и на том свете нет мне спасения, а суд, пусть не людской, так божий, — будет и отвечать за содеянное на земле придется?!»
Кто знает, что лучше: жить или помереть?
Все решилось само собой…
В Сиволоже таких, как Степан, собирали в отряд. Деваться было некуда: согласия никто не спрашивал.