Поднял Степан голову, посмотрел на Галю — хоть бы что дрогнуло в ее лице. Вроде печке немой говорил. Встал и вышел, хлопнув дверью, даже хата дрогнула. Голодранцы! Да если бы все иначе повернулось, он таких бы и во двор не пускал, воротам его издали кланялись бы, пополам согнувшись, пса его на «вы» величали бы… Нашел перед кем исповедоваться. Завтра же окопы в мерзлой земле бить будешь или — в Германию, немцы вон требуют: давай рабочую силу. А можно и к стенке. Тоже еще нашлась святая.
Но пока шел домой, все доказывал в мыслях Поночивне, что не он виноват, а так жизнь сложилась. С Усти, с нее все началось. Пристал к богатенькой, потому что у Гали, как и у него, только и своего, что душа в теле. А Усте доля вроде бы паляницу белую поднесла, и всем, чего душа пожелает, намазала — и медом и маслицем; думалось, что и он хороший кусок откусит и еще сынам да внукам хватит, не на голом месте жизнь начнут. Кто знал, кто ведал, что только развернется он на Устиной земельке, а тут комиссары, такие же голопузые, как Галька, под корень его, и снова гол как сокол. Душу отдал за Устину землю, не только от Гали, от самого себя открестился. И оказалось, что продался он за медный грош, за дырку от бублика. Тут понять надо и посочувствовать, а Галька кремень из себя изображает, ну и провались ты в тартарары, чтоб я тебе еще в глаза заглядывал.
С тем и уснул.
А утром вместо Круковой горы ноги снова понесли его к знакомой хибарке. В сенях еще почувствовал, что хата не топлена… Так и есть: хата пустая, ни лоскутка на полу, ни рядна на лежанке, одна голая печь.
На подоконнике, напротив печи, как и оставил вчера, — буханка хлеба. Только край чуть надломлен, наверное, кто-то из меньших тайком от матери отщипнул кусочек.
Будто по лицу ударили Шуляка, плюнули и растерли. Так вот как этим голодранцам добро делать…
Обошел вокруг хаты, на задах приметил следы — через огороды шли они в сторону Пручаев. Меньших Галя несла на руках, шли только двое, она и Сашко, да еще коза свои стежочки дробные прошивала. По следам Шуляк вышел за село. На околице пурга мела сильнее, и следы терялись, будто Поночивна с детьми и с козой враз под землю ушла или поднялась на крыльях и полетела. Ночью, должно, вышли. А может, с вечера даже. Белая пыль вздымалась кверху, земля с небом сливалась, и ветер дул колючий, сиверко. «Замерзнет со своими щенками, снегом занесет — до весны никто и не найдет, да и кто теперь искать станет, кто слышал, кто видел, тысячами гибнут. А то волки съедят, волков расплодилось…»
От этих мыслей ему полегчало.
Ночью Шуляка подняло татаканье пулеметов и совсем близкие, казалось, за самым углом хаты, взрывы гранат. Он давно ложился спать одетым, и теперь только застегнул дрожащими пальцами пуговицы да затянул пояс на стеганке. Руки и ноги вроде бы чужие стали, двигались как заведенные. А в голове одно стучало: «Конец! Красные фронт прорвали! Вчера надо было драпака давать!» Лиза лежала возле ребенка, вроде и не слышала ночного грохота.
— Одевайся скорее! Бежать надо!
Рявкнул и выскочил за дверь. Но бежать было поздно. Знал Степан, давно знал: не убежит, свое получит сполна, все, что заслужил за эти годы. Возьмут его под руки те, с красными звездами на ушанках, и спросят: «А ты, человече, что делал, пока враг народ твой изничтожал? Помогал врагу?» И почуял Степан, как на него смертью пахнуло. Одеревенело все — и тело и душа. Хотел присесть на ступени крыльца, а тут совсем рядом закричали по-русски:
— Вася, бери левее, там штаб у них!
Будто взрывной волной, швырнуло Степана обратно в сени, а из сеней — в хату, и заметался по хате, как мышь в ловушке, пока не вспомнил про подпечье. Дыра под печкой узкая, ужом пришлось ползти. Там стояла густая вонь куриного помета, но он и в нужник бы с головой нырнул, только б спрятаться. Уже под печью спохватился, что забыл оружие, и прохрипел Лизе: