— Давай сюда винтовку, мать твою!..
В сенях затопали, с силой рванули дверь — косяк треснул:
— Хенде хох!..
— Наши! — вскрикнула Лиза.
«Видал, курва, уже они ей нашими стали, — резануло Степана, но он успокоил себя: — Это она так, для вида, чтобы ничего не заподозрили».
— Товарищ командир, здесь баба! Луч фонарика ощупывал углы.
— Свет зажигай, мамаша.
Засветилась керосиновая лампа. Полсела Степан оббегал, пока лампу достал — для большевичков, оказалось, бегал, уж он бы им присветил, кабы его воля… Зажатый светом, проникшим и под печь, в самый дальний угол, он умирал от страха и ненависти. Услышал, как зашелестели картой:
— Первый взвод вот здесь, на высотке, молотит.
В хату, бряцая оружием, вбежало еще несколько человек:
— Товарищ командир, в штабе взяли троих, тепленькие, с постели!
— Давай ракету — отходить!
У Степана забилось сердце: неужто и это еще не конец, неужто повезет? Разведка боем. Вдруг что-то стукнуло об пол, потом догадался — Лиза упала на колени:
— Братики, родненькие, не дайте пропасть с ребеночком, возьмите с собой! Завтра погонят нас на станцию, в Неметчину, в неволю!
Небо рушилось над Шуляком.
— Откуда сама-то?
— Из Листвина, гнали нас, проклятые, как стадо овец, под автоматами.
— Одевайся, проведем.
«Открыться? На месте изрешетят: зачем под печкой прятался? Не успею пулей Лизу отблагодарить за все, а руки чешутся». Стиснул зубы, чтоб не застонать. Выждала-таки момент, Лиза металась по хате, слышал — уже в кожушке, заплакал сын — сонного пеленала. Подула на лампу — и к порогу, за солдатами. Даже дверей не притворила. Мороз клубился по хате, проникал под печь. Но не от холода дрожал Степан. Протопали под окнами, и стихло все. Где-то горели хаты — по окнам сновали багровые тени. Потом ухнуло что-то, будто земля вздохнула, упал снаряд, потом второй. Пусть бы врезало по хате, чтоб так и остаться здесь — навеки. Но немцы уже били из пушек по околице села, туда отступили красные. Выбрался Шуляк из-под печи, на ощупь пробрался к лежанке. Подушка, на которой спал сын, была еще теплой.
Прижался к ней щекой и заплакал Степан над своей пропащей жизнью.
3
Сколько всего на Галиной веку было: все уже, думала, этого не переживу. Но снова сдюживала, себе и людям на диво. Будто кто испытывал ее: выплывет ли? И уж когда, кажется, совсем тонула, судьба ей руку протягивала. А вернее, сама по себе Поночивна выплывала. Потому что билась из последних сил.
В голодную весну последнюю юбку на ведро картошки, мелкой, как орех, выменяла, но огород засадила. Дядька родной мимо шел, насмехался: «И зачем садишь, ведь не дождешься!..» В одной сорочке на колхозное поле шла — там горячее давали, дожила. А на уборке она была первой, хоть и ребеночка ждала: за три дня гектар снопов связала. Суббота подходит — собрание. На собрании председатель говорит: «Ты, Галя, пойдешь сегодня в лавку и мануфактуры на юбку наберешь». — «А деньги как же?» — «Денег с тебя никто не спросит». И правда, пришла в лавку, а там уже для нее отмерено. Надела обнову — как невеста, только что с животом. Роды не за горами, а Данило заболел желудком, совсем духом упал: «Как жить будем, Галя?» А она: «Хлеба поели нынче, а на тот год еще лучше станет. В колхозе заработаем, да и на огороде что-то вырастет». Вы-жили. В колхозе все работы переделала — только что кузнецом не привелось. Где что потруднее — она первая.
Страшно было из колонны бежать. Из Пручаев выходили, а женщина какая-то с двумя детьми на саночках в перелесок шмыгнула. Так немец, ни слова не говоря, из автомата — тр-р-р! Упала женщина как подкошенная. Колонну дальше погнали, а детки так и остались — возле самого леса. Долго еще малыши эти у Гали перед глазами так и стояли, долго не заживала рана. И Сашко все вспоминал их, плакал: «А что с детьми будет?» — «Кто-то увидит и возьмет себе», — утешала сына, а сама думала: разве что волк и увидит в лихой час. В Степуках заночевали в церкви. Еще не рассвело, снова погнали, должно, к поезду спешили. А тут темень, ночь. Галя детей подхватила, и шмыг назад в церковь. А там уж по углам такие же, как она, отчаянные души сидят. И Поночивна с детьми и козой уголок себе нашла. Колонна тем временем тронулась. А беглецы не стали дожидаться, пока конвоиры спохватятся, и бросились из церкви врассыпную. Галя с детьми пересидела под чьей-то хатой, пока светать начало. Утром постучала в дверь. Вышла хозяйка: «Ой, молодичка, к нам уже люди пристали, может, еще к кому попроситесь?» А куда в такую рань идти, и у детей зуб на зуб не попадает. «Я своих деток под печь, а сама в ногах». Вздохнула женщина, да и впустила.