А у нее своих двое, да из Пручаев молодица с двумя близнецами, немного поменьше Андрея. Стало детей в хате, что зернышек в маковке. Рассвело. Хозяйка глянула на Галиных хлопчиков и руками всплеснула: «Люди добрые, да на вас же вшей, как муравьев!» — «В чем были ушли, да все по оврагам, из колонны не выходили, — всхлипнула Поночивна. — Головки-то я им смотрела, а попарить негде». — «Снимайте с себя все». Такая славная женщина попалась. Дети разделись и на печь забрались, а Галя у хозяйки юбку попросила, в ней и ходила пока. У хозяйки немцы дочь в Германию угнали, ни слуху о ней, ни духу. Муж ее перед войной заведовал фермой. Он погнал стадо на восток, и где-то под Полтавой налетели немецкие самолеты. По коровам из пулеметов били, развлекались летчики, а он пытался коров в лес загонять. У дороги его и схоронили. Сколько ж того горя — как моря.
В тот же день узнала Поночивна: наши уже в Микуличах. Будто пружина какая внутри раскрутилась, и дышать стало легче. Домой и раньше страх как хотелось, а услыхала, что село свободно, — так бы снялась и полетела. Решила: дети день-два в тепле передохнут, да и будем в Микуличи пробираться. Глядишь, там письмо от отца уже ждет их. Узнал, что наши на правобережье, и прислал треугольничек: «Здравствуйте, родные мои, как живы-здоровы?!» Она уж тот треугольничек целовать-миловать будет, не читать — пить из него, по словечку, как по капле воды живой… Фронт, конечно, не обойдешь, но вряд ли немцы зимой по оврагам сидят, холоду они не любят, а для Гали овраги вкруг Микуличей — ровней ровной дороженьки.
На следующий день Галя с детьми отправилась в путь, в родные Микуличи. Прошли Сиволож, а по дороге в Пручаи заблудились — повалил снег, все тропинки замел.
Долго шли. Может, так и не дошли бы — пустыне белой конца-края не было, — если бы не коза Мурка. Дернула Поночивну и в сторону потащила. А у Гали уже сил нет и козу удержать. Запорошенные снегом, выросли посреди поля печные трубы сгоревших хат. Шли как по городскому кладбищу с высокими, вытесанными из камня памятниками. Только теперь мелькнула догадка: неужто на Выселки забрели?! Была такая деревенька, километра четыре в сторону от Пручаев. Неподалеку сосновый бор начинался. В сорок втором партизаны перехватили в лесу немецкую автоколонну, фрицев набили, как мух. А вскоре прибыл отряд карателей и спалил Выселки, никого не пожалели, ни старого, ни малого.
Испугалась Поночивна: это надо ж, так с дороги сбиться, что аж сюда забрели. Потом уже порадовалась: к Микуличам от Выселок ближе, чем от Пручаев. Если идти напрямик, через холмы и балки. Вон за той горой уже и Таборище — земли микулицкие. Самые далекие, правда. Когда жнут, бывало, или снопы вяжут на Таборище, в Выселки по воду ходят. Кабы не фронт, передохнуть бы в затишке, а к ночи уж и дома. Даже сил прибавилось.
А запах дыма словно бы дразнился: то налетал со снежными смерчами, то пропадал надолго, трудно было поверить, что где-то среди этой круговерти дышит теплом человеческое жилье. Мурку тянуло к теплу, как человека. Она и привела к нему: из сугроба торчала и дымила железная труба. Землянка не землянка, погреб не погреб: занесенные снегом ступени, бегущие вниз, и двери, обитые соломой. Страх охватил душу — а что как немцы! Да куда денешься, разве только на тот свет: замерзнешь в поле. Поночивна толкнула двери.
Обросший до бровей дядька самодельной кочергой ковырял в печурке, сложенной из обгоревшего кирпича. Галя как переступила порог, тут же и опустилась на пол, дети рядом с нею. Дышала и не могла надышаться теплом. Хозяин землянки повернул голову и спокойно сказал:
— Дверь закрывайте, не лето.
Но сил подняться у Поночивны уже не было. И Сашко двинулся к печке, как лунатик. Хозяин, опершись на костыли, перенес свое тело (одной ноги у него не было — штанина подколота выше колена) к двери, плотно прикрыл ее и вернулся на чурбак у огня:
— Садитесь поближе к печке, грейтесь. Антоном меня звать.
Андрей засеменил за братом к печурке. Телесика, как куклу, вытащила из рядна, на пол поставила.
— Откуда вы здесь взялись? С неба, что ли, со снегом свалились?
Рассказала все Поночивна. Антон и говорит:
— Пересидите покуда у меня, некуда вам идти дальше, впереди фронт. Но не сегодня завтра сдвинется он. Уж больно тихо стало, а когда тихо — это к буре, такой барометр фронтовой.
Нашлось у дядьки немного чечевичного супа, а у Гали — пара вареных картофелин. Детей покормила и сама перехватила, только чтоб под ложечкой не сосало. Спать легли вокруг печурки. Только и тепла в землянке, что у огня. От земляных стен веяло холодом. Ветер подвывал в трубе, казалось, прямо над головой. Галя детей обняла, каждого рукой коснулась, не верилось даже, что сыны ее рядышком. Ведь через смерть пронесла, вырвала их у нее. Будто снова родила детей своих.