Посмеиваясь над своим испугом, открыл шкаф: там висел праздничный костюм, сорочки. Он чувствовал себя усталым — едва ли не всю ночь просидел у гроба. Уже под утро вызвал такси, приехал к себе в Голосиево, чтобы отдохнуть перед похоронами.
Какая все-таки трагическая и бессмысленная смерть! Было без пяти минут девять, вот-вот должен был подъехать Георгий Васильевич. Петро пробежал мимо меня, но я не обернулся, потому что мы уже виделись, — я в это время стоял у окна и любовался паутинкой бабьего лета, повисшей на ветке каштана. Вдруг я услышал болезненный крик, что-то упало, покатилось по лестнице, ведущей в приемную директора, и — тишина.
Харлан лежал на нижней ступеньке, его рука все еще прижимала к груди папку с бумагами для Георгия Васильевича. Из головы Петра на серую плиту тоненькой струйкой стекала кровь. Я подскочил к нему, наклонился, взял папку и почти бегом бросился в приемную…
Признаться, до этого меня никогда не привлекал мир, начинавшийся за порогом приемной директора. В конторе у меня был свой собственный микромир: чертежная доска, письменный стол и еще мое окно, за которым, свидетельствуя течение времени, сменяли друг друга, словно на экране телевизора, времена года. На подоконнике стояли кактусы; я любил их. Об этом знали наши женщины и дарили мне кактусы в дни рождения. С администрацией конторы, когда дело касалось отпуска, командировки, производственных вопросов, я общался через заведующего отделом. Во время общих собраний, которые всегда казались мне слишком долгими я мог лениво-добродушно, шепотом (на ухо Петру Харлану) иронизировать над конторским начальством. В такие минуты лицо Петра каменело, глаза его застывали на директоре или заместителе, и я чувствовал, как он отодвигается от меня, демонстрируя свою непричастность к моей иронии. Эти перемены в нем меня веселили. Правда, мне нравилась секретарша директора. Не то чтобы нравилась, а как-то странно волновала. Я любил, когда она во время собрания появлялась в дверях приемной, словно в церковном алтаре, и сходила вниз, чтобы прошептать на ухо Георгию Васильевичу о срочном звонке из управления. Она уверенно ступала по лестнице, даже не делая вида, что пытается приглушить своевольный перестук каблучков. Точно так же торжественно и невозмутимо поднималась она по ступенькам и исчезала за дверью приемной, оставив после себя тонкий запах французских духов. «О синтетическая богиня двадцатого века! Я ревную вас к нашему директору. Какое счастье — иметь красивую секретаршу! Никогда не стремился на административную работу, она вредна для здоровья, но, когда вижу вас, начинаю завидовать дорогому Георгию Васильевичу…» — такой монолог из канцелярской мелодрамы произнес я однажды за ресторанным столиком — мы отмечали день рождения Петра. Секретарша загадочно улыбнулась в ответ.
Но все это, конечно, шутка, не больше. В действительности же я и пальцем не пошевелил, чтобы сблизиться с секретаршей директора или продвинуться по должности. Как-то я шутя сказал Петру Харлану (в конторе как раз заговорили о пенсионном возрасте заведующего нашим отделом), что стоит мне лишь захотеть — и я занял бы место зава, а там и выше, выше, до самого управления или министерства — руководство конторы обо мне хорошего мнения, все дело лишь в моем желании. Но нет, я доволен, я счастлив, я никуда не рвусь… Харлан саркастически рассмеялся:
— Знаешь, кто ты, Андрей? Ты из тех стихоплетов, которые всю жизнь втайне от мира портят чернила и бумагу, но никому, ни за что не покажут своих опусов. Ты даже от самого себя таишься.
— Зато ты у нас поэт! — рассердился я, хотя вообще сержусь редко, и надо очень глубоко меня пырнуть, чтобы я вспыхнул. — Боян! Жаль, что никто не записывает твоих устных поэм про министерских уборщиц!
Петро страх как любил болтать про начальство, он знал все про всех в управлении и министерстве, которому подчинялась наша контора: кто с кем дружит, кто с кем земляки или даже знакомые, у кого есть перспектива роста по службе…
— Можешь записать: ты пока что вне игры, и хоть лопни, а дальше своего стола у окна не прыгнешь. Пока что, — многозначительно повторил он.
— На роль в твоем театре я никогда не претендовал, будь уверен!
— А я как раз и не уверен.
— Ну, себя-то я немного знаю!
— Немного… — утвердительно кивнул Петро. Он любил делать вид, будто знает то, чего другие не знают, и меня это раздражало.