На первой странице блокнота было написано: «Снилось: меня везут в автомашине по небу, звезды под колесами, а по бокам — эскорт, черти на мотоциклах, рожки у них — из люминесцентных ламп, холодно светятся. Впереди что-то непроглядно-черное, словно грозовая туча, она вот-вот нас поглотит. Проснулся в ужасе. Вспомнилось, как, собирая грибы в пакульском лесу, однажды подумал: продал бы душу дьяволу на все века, лишь бы достичь, пока жив, всего, чего жажду! Допустим, подписи кровью на пергаменте — средневековые сказочки, но подобные мысли, может, уж и есть сама сделка с мифическим чертом? Я, реалист, и эта мистика? Смешно. Но на душе время от времени скребет…» Андрей дошел до этого места и улыбнулся, хотя рядом стоял гроб и за окном — ночь. Ему, Шишиге, до сих пор сны снились легкие, приятные, комфортабельные: вдруг он — за рулем «Волги», машина не катит — летит, сиденья мягкие, застланные мехом, тонешь в них, ощущая невесомость и власть над пространством…
Коллеги до сих пор считали меня человеком инертным, который аккуратно выполняет свои обязанности, и наплевать ему на все остальное. Я признавал авторитеты как необходимость. Как-то, подвыпив, говорил Петру и Великому Механику: я, Шишига, милостиво соглашаюсь во имя собственного покоя играть в поддавки, уступать всем и каждому, быть незаметным. И это я говорил искренне. Но когда Харлан торжественно открывал дверь приемной и выразительно, немного заговорщически поглядывал на нас — мол, будьте настороже, директор грядет, — меня охватывало почти необоримое желание вскочить и вытянуться у своего стола. Я все-таки поднимался с места, когда директор проплывал мимо меня: спешил к чертежной доске, или лихорадочно искал в карманах авторучку, или делал вид, что стоя мне удобнее работать. И делал это не для директора — мне было неважно, замечает ли он мою старательность, просто не мог иначе…
Но с тех пор как я взял из рук мертвого Петра Харлана папку, я уже не боялся Георгия Васильевича — я любил его.
Любил его кабинет, его машину, лестницу, по которой он поднимается каждое утро, любил его дочку Викторию, которая иногда подвозила отца на собственной «Ладе».
В первое же утро после смерти Петра Харлана, когда директор выходил из машины, я вежливо поклонился Виктории, — глаза мои излучали дерзкое желание ездить в этой комфортабельной машине и любить дочку директора. Виктория, машина и Георгий Васильевич — раздельно они для меня уже не существовали. Наверное, дерзость моя испугала девушку — Виктория натянуто улыбнулась и нажала на педаль газа. В следующую минуту машина исчезла за углом.
Я почтительно ступал по лестнице вслед за Георгием Васильевичем, но жил еще этим воспоминанием: словно в ленту черно-белого фильма моей жизни нечаянно, при монтаже, попало несколько кадров, снятых в цвете.
— Впрочем, это уже дело «интеллигентствующих неврастеников» — анализировать собственную душу.
Петро Харлан не раз говорил, что в двадцатом веке нужно анализировать ситуацию, а не душу.
Я вошел в кабинет следом за Георгием Васильевичем и остановился в растерянности. Разум подсказывал, что я должен изображать деловитого, задумчивого, измученного работой сотрудника, иначе для чего я тут? Но чем заняться? «Тащить плуг и дурак сможет, а делать вид, что тащишь десять, сто плугов, для этого великий талант нужен», — умствовал Харлан. Мне казалось, будто весь он состоит из пружин, а к подошвам его ног прикреплены колесики. И не только мне. Многие были уверены, что Харлан держит на своих плечах чуть ли не всю контору. А на самом деле — чем он занимался целые дни? Изображал ужасно занятого человека.
Я задумчиво нахмурил лоб, раскрыл папку и вперил взгляд в бороздки на искусственной коже — папка была пуста. Между тем лихорадочно думал, сказать или не сказать директору о смерти Петра.
Георгий Васильевич уселся за стол и произнес, уставившись в бумаги:
— Передай секретарше, пусть соединит меня с Дмитрием Семеновичем.