Я выскользнул из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь. Холодными глазами посмотрел мимо секретарши — на телефон:
— Соедините директора с Дмитрием Семеновичем.
Я был при деле.
А печальную весть — о смерти Петра Харлана — пусть приносят директору другие.
Секретарша смерила меня насмешливым взглядом. Мне стало не по себе. «Напрасно я так — нужно мягче. Плохо иметь врагами женщин, — подумал запоздало. — И этой пустышке, наверно, директор симпатизирует. Ничего серьезного, но так, легонький, приятный и безопасный для обоих флиртик в рабочее время…» Внезапно захотелось недавнего спокойного существования, как хочется домой после утомительного путешествия. А ведь не прошло и часа, как я взял из рук мертвого Петра папку. Казалось, это было уже бог знает когда.
Я немного потоптался у двери, чтобы не мешать разговору директора, затем вновь ступил в кабинет, словно в холодную воду. Однако Георгий Васильевич уже ждал меня:
— Отвезете Дмитрию Семеновичу чертежи, — кивнул на бумаги, лежавшие на краю стола. — И занимайтесь своим делом.
Бедняга, он все еще не знал о гибели Петра!
Я взял чертежи и быстро, но осторожно, помня о падении Харлана, сбежал по лестнице на улицу. Машина директора стояла у крыльца. Лишь теперь подумал, что не знаю, кто такой Дмитрий Семенович, и стал вспоминать рассказы Харлана про начальство из управления. Тогда я мало к ним прислушивался! Но отступать нельзя. Сев в машину, разлегся на подушках и сказал басовито, почти Петровым голосом:
— К Дмитрию Семеновичу. Скоренько.
Машина рванула, и улица покорно поплыла навстречу, будто на экране панорамного кино. «Видели бы сейчас меня мои — и мать и отчим…»
Ехать по улицам города в директорской машине — совсем не то, что ехать в такси, теперь я понимал покойного товарища. В машине директора чувствуешь себя не рядовым конструктором, чертежником проектной конторы, а кем-то несравненно большим, причастным к делам государственного масштаба. Люди на тротуарах сновали как муравьи, они казались мелкими, серыми, безликими, и я сердился, когда из-за них машина задерживалась на переходах. Не однажды видел я, как ездил в директорской машине Петро Харлан, и теперь копировал его: лениво откинулся на спинку сиденья, согнутую в локте правую руку положил на ребро опущенного стекла, чтобы встречный ветер щекотал ладонь, так острее ощущаешь движение, взгляд — вперед, задумчивый и суровый.
«Великому Механику этого не понять, ну и пусть!» — мелькнуло в сознании.
Еще одно фантастическое видение, зафиксированное в блокноте Петра Харлана: «Возвращался с работы в автобусе, словно в бочке с хамсой. Я, Харлан, — маринованная хамса. Привиделось, пока ехал: я — гость из космоса, гигант, опустился на Землю, одна нога на левом берегу Днепра, другая — на правом, голова под облаками, нитка реки внизу, и мост через реку — как спичка, автобусы и машины на мосту — как тля, люди — мелкие муравьи: бегут, суетятся. Я наклоняюсь, беру двуногое существо на ноготь, человечек в панике бежит по моему пальцу, морщинка на моей ладони для него ров, человек падает в этот ров, я смеюсь и сдуваю его с ладони, он летит, словно крылышко клена, вниз, падает в реку. Я ставлю ногу поперек асфальтовой нитки, пересекаю поток людей и автомашин — столпотворение…»
Георгий Васильевич и председатель месткома впереди, сразу за Георгием Васильевичем — Андрей Шишига, и уже за ним рядовые работники конторы подняли гроб с телом Петра и понесли по лестнице вниз. Лестница была узкая, гроб едва разворачивался, задевая стены. Шишиге пришлось-таки попотеть. Он то поднимал край гроба на вытянутых руках, то подпирал головой, то снова опускал на свои плечи, чтобы облегчить директору ношу. Георгий Васильевич добросовестно напрягал руки — он был добросовестным во всем. Наконец гроб поплыл в серое нутро автобуса. Зарыдал оркестр, женщины вытирали платочками глаза.
Шишигу толпа подталкивала к дверям автобуса. Время было ехать на кладбище, но он все пропускал мимо себя людей, пока салон не заполнился до отказа. Тогда метнулся наверх, запер квартиру Петра. После похорон вернется с тетками: они хотели прямо сегодня, взяв вещи Петра, уехать в Пакуль. Андрей пообещал мебель продать и выслать им деньги.
Когда Шишига снова спустился во двор, автобус уже пополз на кладбище. Георгий Васильевич не уехал, поджидал Шишигу. Они вышли со двора вместе. Андрей, как полагается, отставал на полшага. Молчаливо зашагали по улице, и это молчание сближало их. Миновали в задумчивости квартал, остановились на краю тротуара. В ту же минуту конторская машина подплыла к ним. Андрей открыл директору переднюю дверцу, сам скромно примостился на заднем сиденье. «Волга», маневрируя в уличном потоке, покатила в сторону кладбища. Георгий Васильевич сказал, не поворачивая головы: