— За квартирой покойного приглядывайте. А там — будем решать…
— Спасибо, Георгий Васильевич… — взволнованно ответил Андрей Шишига.
Директор удивленно посмотрел на его отражение в зеркальце, наверно, хотел спросить, за что тот благодарит, но Андрей торопливо заговорил о великом таинстве смерти, и о квартире больше не вспоминали.
Глава вторая
Сорочки и простыни я сложил в чемодан, книги связал в пачки, завтра подскочу за ними в машине директора. Но припереться на бывшую квартиру Харлана засветло, да еще с вещами, — только удивить соседей. Харлан жаловался, что в людском столпотворении приходится считаться с моральной имбецильностью не только отдельных личностей, но и массы. Он любил время от времени удивлять меня такими словечками и заставлял копаться в словарях. Однажды он заявил, погладив меня по плечу: «Шишижко, у нас с тобой разные темпераменты, но мы инсепарабли. Это точно!» Словари — дело кропотливое, я спросил нашу «ходячую энциклопедию» — Великого Механика:
— Юрко, покрути колесиками. Как перевести на человеческий язык «имбецильность»?
— Ну, это что-то вроде недоразвитости, тупоумия.
— Дзенькую бардзо. А «инсепарабли»?
— В зоологии — попугаи-неразлучники, которые живут парами. А вообще — неразлучные друзья.
Я присел на чемодан. Торопиться было некуда. Похороны почти не оставили во мне меланхолической грусти. Впервые смерть, пройдя так близко, не посеяла в моей душе уныния. Я был полон энергии и жажды жизни. И ни одного неврастенического вопроса: для чего, мол, эта суета?..
Я рано столкнулся со смертью и с тех пор ни к чему серьезно не относился, ибо предвидел конец всего: медленное угасание. Петро Харлан таких комплексов не знал. Его мать подорвалась на немецкой мине (собирала в лесу хворост), когда Петру едва минул год. Отец не вернулся с фронта. Харлан над загадкой смерти не размышлял. А мой отец умирал на моих глазах. Потомственные пакульцы, мы после войны переехали в город. Это была давняя мечта матери. Купили хатку на окраине — ради усадьбы, стали строиться. Достатки были невелики, хотя мать вскоре и устроилась медсестрой в поликлинику, а задумали дом на три комнаты. Отец полагался только на свои руки. Не знали они, отцовы руки, ни выходного, ни праздника. Стены выложили, крышу подняли. Начали стены глиной обмазывать. На глине отец и укоротил свой век. Перекидал воз, надорвался — и в скором времени в недостроенной хате богу душу отдал…
Но пора было ехать. До сих пор я любил путешествовать трамваем. Трамваи не торопились. Сегодня я искал глазами зеленый огонек такси, словно у меня были какие-то неотложные дела. Остановился на углу улицы, где днем, когда ехал на похороны, вдруг затормозила машина. Во мне жила нагловатая уверенность, что и теперь такси сразу же прикатит. «Пока я верю в себя, весь мир в меня верит», — любил повторять Харлан. Он терялся перед единственным человеком — Великим Механиком. Но об этой его слабости не догадывался никто, кроме меня. Ибо внешне Харлан ходил перед Юрком петухом. Как-то мы с Великим Механиком задержались после работы, а когда вышли, Харлан прохаживался на крыльце конторы; увидев нас, он небрежно бросил:
— Я подвезу вас! У меня деловая встреча в ресторане «Ветряк». За мной придет машина из управления.
И действительно, через несколько минут к конторе подкатила управленческая «Волга». Харлан по-хозяйски устроился рядом с шофером. Я открыл заднюю дверцу. Только Великий Механик, которому, собственно, и адресовалась эта маленькая интермедия, иронически улыбнулся:
— Мне близко — я в библиотеку. До завтра, хлопцы!
Он поплелся, худой, долговязый; Харлан закурил, только лишь мы тронулись, и зло сказал:
— Никто ведь, а корчит из себя…
— Каждый по-своему с ума сходит, — ответил я своей любимой поговоркой, и мы умолкли. Я-то знал, что Петро время от времени угощает управленческого шофера, и парад не произвел на меня впечатления.
А однажды Петро с Великим Механиком здорово схватились. Помню, Харлан с таким сияющим лицом вбежал в комнату, что мы даже не спросили его, как всегда, когда кто-нибудь из нас носил чертежи на подпись: «Ну что, пробили?» Петро лихо хлопнул ватманом о стол заведующего отделом:
— Магарычевое дело! С «фонарем» протолкнул! (На нашем конторском языке это означало — с ошибкой.) Захожу к директору, Георгия Васильевича нет. Я — к новенькому заместителю, к Прагнимаку. Обхаживаю его, как невесту. Ну, ставьте подпись, говорю. Какая разница, мол, директор или вы? Ваша подпись даже авторитетнее для управления. Ну он и размяк… Что лесть с людьми делает! Георгий Васильевич с таким «фонарем» прокатил бы меня на вороных… Учись, Механик!