Наконец я решился включить свет: конечно, ни в коридоре, ни в комнате никого не было. Пол блестел, будто только что натертый. В открытое окно вплывал с поля свежий ветер. Ничто не напоминало о недавних похоронах. Тетки перед отъездом тщательно убрали в квартире…
На цыпочках я прошел через комнату и присел в кресло за журнальный столик, на котором стоял синий телефонный аппарат. Было совсем тихо, даже вода перестала капать. Я еще раз внимательно обвел взглядом комнату. Усталым себя не чувствовал. Хотелось что-то делать, но я не знал что. Мысленно перебрал заботы последних дней. Ничего достойного внимания в такой важный день, как сегодняшний: я намеревался ответить матери на письма, поискать в магазинах теплый свитер (я любил тепло, а уже надвигалась осень), пойти на двухсерийный приключенческий фильм, о котором прочитал в рекламном бюллетене… Все это уже было не для меня, нынешнего, все эти мелкие заботы словно из другой жизни. Странная мысль возникла: мне показалось, будто умер не Харлан, а я, Андрей Шишига.
Я принялся вспоминать, что заботило в последний день Петра. Моя жизнь как бы постепенно срасталась с жизнью Харлана, оборвавшейся так неожиданно. Не случайно я взял папку из рук мертвого Харлана и понес в приемную директора, было что-то закономерное в моем неожиданном порыве. Я достал из-под телефона записную книжку Петра (я ведь и положил ее под телефон, когда тетки забирали после похорон одежду: вынул из кармана рабочего костюма). Волнуясь, полистал страницы, исписанные четким, каллиграфическим почерком. Я словно перелистывал свой собственный старый, полузабытый блокнот, в котором было много телефонных номеров, имен, фамилий, адресов. Последний номер записан, видимо, совсем недавно, цвет чернил совсем свежий. Одни цифры — ни имени, ни адреса. Но номер подчеркнут дважды и рядом с ним три восклицательных знака. «Почему я не могу себе позволить маленькой прихоти — позвонить сегодня, сейчас же, по этому номеру?» — подумал я и, развалившись в кресле, набрал номер.
Откликнулся мягкий женский голос:
— Слушаю.
— Это я, — произнес многозначительно. — Добрый вечер.
— Послушай, я была почему-то уверена, что ты никогда не позвонишь, — торопливо сказала женщина, словно боялась, что я могу положить трубку. — Я ждала твоего звонка вчера, но ты не позвонил, и я была уверена, что ты уже не позвонишь. Извини, я такая суеверная. Разве ты не знал, что мой Прагнимак уехал? А завтра он возвращается, я жду телеграмму, слава богу, он всегда предупреждает о своем возвращении…
Женщина засмеялась. Телефонные провода бережно донесли до меня ее смех: она очень красиво, музыкально смеялась. Я молчал: фамилия заместителя директора просто ошеломила меня.
— Почему ты все молчишь? Я щебечу, щебечу, а ты помалкиваешь. Почему ты не звонил мне вчера?
Я прокашлялся:
— Вчера меня не было в Киеве…
— А куда ты ездил? Далеко? Ты, наверное, простудился, я слышу — кашляешь? Тебе нужно немедленно лечь в постель и выпить горячего чаю с малиновым вареньем. Слушай, где ты мог так простудиться? Может, в автобусе сидел у открытого окна? Или ты ехал поездом?
— Летел на крыльях… Но меня хорошо укутали. Было даже душно, — сказал я и невесело пошутил: — Но теперь все хорошо, и я снова в своей уютной квартирке.
— Ты звонишь из дома?
— Конечно, из дома, — помедлил я. — Встретимся?
— Но уже поздно, и ты простужен, — неуверенно сказала трубка. — И тебе далеко ехать. Я боюсь за твое здоровье. А ты сердишься.
— Я не сержусь, — ответил примирительно. — Но я и не простужен. Так, легкая усталость. И немного горло.
— Тогда приезжай, я сама буду тебя лечить. Где мы встретимся?
— Где тебе удобней. Минут через сорок я буду в центре.
— Послушай, а может, и вправду не нужно? Ты разочаруешься. Тогда ты меня даже не рассмотрел как следует, и, наверно, уже забыл. — Она засмеялась, и тут я понял, в чем особая привлекательность ее смеха: он был очень искренним. — Нет, правда. Ты даже не узнаешь меня. Я старая и некрасивая.
— Что ты, — несколько растерянно улыбнулся я. — Почему же я тебя не узнаю? — И добавил: — Так быстро я женщин не забываю. Где же нам встретиться?