— Может, нам пойти тут порознь? Мне лично все равно, карьеры под руководством твоего Прагнимака я делать не собираюсь. Но я думаю о тебе.
— Ты заботишься о моей чести больше, чем я сама, — грустно улыбнулась Олена. — А может, у тебя и есть для этого основания. Вдруг Прагнимак уже дома? Причинить Илье боль я не хочу. Если что, я выйду тебе навстречу. Второй подъезд, двадцать шестая квартира.
От ее слов душа моя похолодела, я никогда не был отчаянным. Попасть в скандальную историю, а значит, оставить контору теперь в мои планы не входило. А в этом доме, возможно, живет еще кто-нибудь из наших. Сплетня непременно дойдет до заместителя директора. А избавиться от меня для Прагнимака все равно что стряхнуть с рукава жука. В лучшем случае дождется очередного сокращения штатов. Или начнет объявлять выговор за выговором, и я вынужден буду сам уйти с работы. До сих пор в конторе меня ценили, и уволить конструктора не так легко, но я мысленно пугал самого себя, чтобы оправдать овладевший мною страх: сегодня нахальство граничило у меня с неосознанным до конца ужасом.
Олена заговорщически кивнула и свернула во двор. Я почувствовал себя уверенней. Пошел мимо ее дома — каменного, с высокими окнами, в таких домах высокие потолки, просторные кухни и коридоры, разделенный санузел. «Если живешь в таком доме, всегда найдешь, за что себя уважать, — подумал я. — На тебя не наступают стены, а головой не стукаешься о люстру».
Я прогулялся по улице, а потом уже свернул во двор. На лестнице искал глазами жестяные металлические ромбики квартирных номеров. Двадцать шестая квартира была на третьем этаже. Пахло куриными котлетами. Девять букв бежали от кнопки звонка вниз: ПРАГНИМАК…
Я все-таки терялся и смущался перед этим домом, перед широкими лестницами, перед обитыми дерматином дверями квартир. Так чувствуешь себя, говорил Харлан, в армейском прошлом ефрейтор, когда видишь перед собой генерала в серой каракулевой папахе, — хотя никакой вины за собой не знаешь, увольнение в кармане, пуговицы и пряжка начищены, а все равно смутишься.
Олена открыла мне дверь. Она переоделась и была вся в ярко-красном: спортивные брюки и джемпер, тесно облегавшие ее стройную фигуру, домашние туфельки, отороченные серебристым мехом. Я вошел и положил ладони на плечи женщины. Это было искреннее движение, так с мороза стремишься поскорее к теплому камину. Олена смутилась, голова ее склонилась мне на грудь. Я спрятал лицо в мягких, ласковых волосах, словно в шелковой траве, что когда-то росла под окнами Петровой хаты. Но нет, теперь я вспомнил: это было все-таки мое собственное воспоминание, а не Петра — я уже видел пышный серебристо-зеленый куст возле нашей хаты. В груди впервые за сегодняшний день потеплело: во мне все еще оставалось что-то от Андрея Шишиги.
— Ты сейчас такой добрый, — тихо сказала Олена. — Я это чувствую. Я даже по голосу в телефоне почувствовала, какой ты. Ты человек со странностями, и настроение у тебя меняется, как погода осенью. Когда ты мне звонил, ты был совсем другой, не такой. Я даже подумала, что тебе не очень хочется меня видеть. И что ты не уважаешь меня… за тот вечер. На вечере было столько молодых девушек, я думала, что для меня уже все в прошлом, и вдруг в моей жизни появился ты. Я себя не оправдываю, я должна была вести себя иначе, строже, но разве мало я жила только для Прагнимака, разве я не имею права на что-то свое? Впрочем, не будем об этом. Твоя боль — моя боль, а моя боль тебя не касается. Все мужчины такие, и я тебя не упрекаю. Ты еще не сердишься на меня?
— Глупенькая, — с грубоватой нежностью сказал я. — Мне было очень хорошо. Это самый приятный вечер в моей жизни.
Олена подняла голову и легонько поцеловала меня, это был очень нежный поцелуй, без намека на будущую физическую близость. Мы взялись за руки и вошли в комнату.
— Вот тут мое царство. — Олена щелкнула выключателем, комната погрузилась в сумерки, лишь в одном углу, неподалеку от балконной двери, рдел розовый, подсвеченный электрической лампочкой зонтик бара. Между креслами, на выдвинутом столике, — рюмки, кружочки лимона и ветчина. Мы сели в кресла. Олена открыла бар, уставленный разноцветными бутылками.
— Сейчас я буду тебя лечить. У нас всегда найдется бутылка коньяка, как в каждом порядочном доме… — В последних ее словах зазвучала грустная ирония. — Прагнимак пьет мало, но еще никогда не возвращался из командировки с пустыми руками — он любит коллекционировать экзотические напитки. — Олена наливала коньяк из граненой бутылочки, свет отражался в темных гранях и скользил по ее рукам и лицу.