Я поймал ее руку и благодарно поцеловал. Мне и вправду было хорошо. Олена смутилась:
— Что ты, Андрейка!..
— У вас с Прагнимаком есть дети?
Я не должен был так спрашивать, но было уже поздно.
— Я похожа на женщину, у которой нет детей?
Я растерялся, но вовремя нашелся:
— Нет, но ты смотрела на меня, как на пятилетнего.
— Мужчина, который нравится женщине, всегда для нее ребенок. А вы этого не понимаете. Моему лоботрясу уже семнадцать. Странно, правда? Я рано вышла за Прагнимака, когда училась на втором курсе. Наш сын у моей мамы. Там у него есть отдельная комната, где он конструирует какую-то неслыханную гравитационную машину. Я не разбираюсь в технике, а он не интересуется моими делами. Когда он прибегает ко мне просить деньги на какие-то там конденсаторы, я смотрю на него снизу вверх, потому что он выше меня на голову, и спрашиваю себя: неужели это я его родила?..
Я попросил разрешения снять пиджак, повесил его на спинку стула. Взял крохотную рюмочку с коньяком, нежно взглянул на Олену и неожиданно для самого себя произнес привычное Харланово:
— Хай живе…
— Хай живе… — Олена рассмеялась. — Эти два дня мне было очень грустно, но я вспоминала твое «Хай живе!», и мне снова хотелось жить.
Я выпил, Олена только пригубила и налила мне. Теперь мы оба выпили до дна. Коньяк был мягкий на вкус. Мне захотелось поскорее опьянеть. Понемногу я стал забывать, как попал в эту комнату. Мне показалось, что знаю Олену давно, и не впервые сижу в этом уютном розовом мирке, и буду сидеть завтра.
— Я мечтаю побывать в погребах, где выдерживается вино, — сказала Олена. — Только не с экскурсией, одна. Идти, идти, а в дубовых бочках — вино, которому уже пять, десять, двадцать лет. Полумрак, пьянящий запах, таинство дозревания и претворения… Мне кажется, что хорошее вино — это как женщина… Сорокалетняя, — добавила она печально.
В коридоре резко зазвенел звонок. Стихло, и вновь — такая же резкая трель. Я поднялся, торопливо натягивая пиджак, зацепил локтем откидной столик: рюмка с коньяком упала, а в баре звякнули бутылки. Олена откинулась на спинку кресла и следила за мной. Я спрятал руки в карманы, чтобы скрыть нервную дрожь, неуверенно шагнул к окну. Третий этаж, старый дом, высоко. Далеко внизу темнела в пятнах света улица. Сейчас войдет Прагнимак, и все будет кончено: завтра можно не появляться на работе, разве что принести заявление об уходе и отдать ключ от квартиры Петра Великому Механику. Противно подташнивало — от страха. Олена шепотом сказала:
— Если он — у него ключ. Начнет отпирать. Но он всегда предупреждает. Наверно, принесли телеграмму…
Больше не звонили. Стало до нереальности тихо, ни звука. Я боялся пошевельнуться. Чуть скрипнула дверь гостиной.
— Сквозняки, — громко сказала Олена. — Нужно закрыть форточку. Хотя пусть, сейчас мы будем курить, правда?
В баре лежала коробка сигарет и зажигалка. Я жадно закурил, вдохнул табачный дым, не спеша прошелся по комнате, трезвея, выбираясь из розового тумана. Повернул выключатель — под потолком вспыхнула люстра. Сумерки убаюкивают, яркий свет побуждает к действию. Тут впервые я окинул взглядом боковую стену комнаты. Она была разрисована под море: синие волны, казалось, подкатывали к ногам. В комнату вплывала соленая морская ширь, где-то там, на горизонте, белел треугольник парусника…
— Я тоже люблю море, — голос мой прозвучал взволнованно. — Море — это жизнь, это единый живой организм…
— Погоди, Андрей! — сказала Олена. — Хочешь, я покажу тебе море?
Взяла с секретера деревянную резную шкатулку, села на ковер у моих ног. Открыла шкатулку, достала стереоскоп и диапозитивы, поднесла его к моим глазам. Я увидел далекий мир, где заходило солнце, где море лежало утихомиренное и ласковое, а вдали розовели паруса спортивной яхты.
— Мы плавали на ней в открытом море. Капитана звали Ян, правда, красиво? Он был когда-то, очень давно, капитаном большого корабля. Теперь ему уже за семьдесят. Он курил трубку, как все капитаны. Месяц назад он написал мне: «Оленятка, яхту забрали ремонтировать, и у меня такое ощущение, что я умер…» Кроме него, на яхте был еще старый рыбак и девушка, его внучка. Мы с Прагнимаком в то лето отдыхали в санатории. Однажды Ян увидел меня одиноко сидевшую на берегу и сказал: «Поплывем с нами, вон наша яхта». — Олена сменила диапозитив, теперь на экране возникла палуба парусника, женщина с щеткой и ведром на палубе (лицо ее невозможно было рассмотреть), а поодаль стоял седой, однако еще стройный мужчина. — Это я на вахте, а это — Ян. Однажды вечером, когда мы остались на палубе одни, он сказал: «Оленка, если бы мне было лет сорок, я сделал бы тебя счастливой». — «Хорошо говорить это в семьдесят, — ответила я. — Это ни к чему не обязывает». — «Должно быть, так, — невесело согласился Ян. — Потому, наверное, я и говорю, что мне за семьдесят».