Она вновь сменила диапозитив, но я уже не смотрел на экран. Видел лишь золотистый пушок на шее, высокую Оленину грудь, и едва сдерживал внезапное желание. Ухватился вспотевшими руками за подлокотники кресла. Олена взглянула на меня снизу вверх и встревожилась: «Андрейчик…» Я задохнулся и почувствовал, что падаю в пропасть вместе с нею: мы опустились на ковер…
Затем пришла удивительная в такой момент трезвость. Я искал ее увлажненные, затуманившиеся глаза, а видел холодную улыбку Прагнимака, который брал из моих рук книгу, а я поднимался из-за стола, словно школьник. Мстительное торжество было для меня слаще любви, я смотрел на лицо Прагнимака и возвеличивался над ним, заместителем директора, потому что держал в своих руках его жену. Теперь я понимал, что сегодняшний вечер был необходим мне во имя завтрашнего утра, когда я буду встречать на аэродроме Прагнимака.
— Я не люблю запоздалого раскаяния и не жалею, что так случилось… — Олена отодвинулась от меня. — Наверно, так нужно. Но у меня такое ощущение, будто ты взял меня силой. Ты не умеешь любить, ты только берешь. Женщина это сразу чувствует. У тебя слишком много страсти, мне даже страшно с тобой. И для чего ты следишь за выражением моего лица? В этом есть что-то неприятное. Будто я животное, которое исследуют… Еще и искусал мне губы, а завтра появится Прагнимак, а послезавтра… послезавтра я должна быть красивой. — Она снова прижалась ко мне и вытерла ладонью мой лоб. — Ты такой живой…
Ничего более сладостного для меня не могла сказать Олена. Ко мне пришла ленивая, высокомерная снисходительность победителя:
— Твой Прагнимак живее всех в конторе.
— Его страсть — это его работа. Он мне говорит: «У нас с тобой, Оленка, уже лошадиный возраст, нужно изо всех сил тащить плуг, потому что через какой-то десяток лет придется оглядываться и мысленно мерить: а сколько ты вспахал за жизнь?» А я боюсь осени, я еще хочу жить, не только тащить плуг, у меня еще лето — скоропреходящее, бабье, но лето! Впрочем, для него и смолоду все это… ну, вот как мы… было стыдное. Таков уж он. Очень сельский, что ли. Думаешь, он на мне женился? Я его на себе женила. А он до сих пор краснеет и отворачивается, когда я раздеваюсь…
— Недостает воли к жизни, — повторил я где-то услышанную (уж не от Харлана ли?) фразу.
— Смешной ты, Андрейка, ну что ты знаешь о воле к жизни? Мой Прагнимак молоденьким закончил танковое училище и сразу же на фронт, командир танка — нам трудно это представить. Под Кировоградом танк загорелся. Илья успел выскочить, но его ранили, и он попал в плен. Он дважды бежал из лагеря. Первый раз после тифа, голова голая, язык во рту не поворачивается, глаза из орбит вылезают… За пять километров от фронта поймали, избили, и снова в лагерь. Через месяц они с хлопцами напали на конвоиров, обезоружили и ушли к своим. Потом он рядовым воевал, в пехоте. Еще и японской прихватил. Ты подумай — совсем юным такое пережить! Теперь в двадцать лет матери своих чад еще манной кашей кормят, а он с войны в двадцать вернулся: ни хаты — его село немцы сожгли, — ни профессии, одни раны. Его взяли на работу в бухгалтерию, он учебник раздобыл и за несколько ночей выучил, потом еще и коллег своих консультировал. Затем поступил на дневное отделение института — знания хотел получить, не только диплом. А ведь есть что-то нужно — сколько он в ту пору вагонов разгрузил! А ты говоришь — воля к жизни… Теоретики мы с тобой, Андрейка, что мы видели, что мы знаем!
Она еще лежала в моих объятиях, но я уже терял власть над нею, я это чувствовал. Иметь женщину — это нечто большее, чем пробыть с ней какой-то час в одной постели. Я допустил ошибку: оскорбил Прагнимака, — и в Олене проснулось то, что было усыплено буднями семейной жизни.
— Поедем, Оленка, завтра в лес. — Я был ласковым, словно кошка, я линял (который раз за сегодня?), я плел паутину вокруг мухи, которая вдруг встрепенулась. — Город меня уже доконал. Хочу подышать осенью, хочу видеть тебя среди золотых сосен…