Лирик! Будто я всю жизнь только и делал, что читал стихи. Как-то я встретился с Петром Харланом в библиотеке. На его столике лежало десятка два сборничков стихов. «Для чего тебе это?» — удивился я. «Вооружаюсь знанием современной поэзии, пригодится», — засмеялся Харлан.
— Только видеть? — Я не знал, чего больше в голосе Олены: игры, иронии или печали.
— Я по-настоящему люблю тебя. Или, думаешь, не нашел бы с кем спать? — грубо сказал я и отвернулся от Олены, нащупывая на столике сигареты.
— А разве нашел бы такую красивую? — Олена положила голову мне на плечо. — Правда, я все еще красивая? Ну, скажи, скажи…
— Красивая… — ответил я, подумав, что было бы хорошо, если б в эту минуту глаза мои увлажнились от чувств.
Пробило одиннадцать, пора было домой. «Пока метро работает», — оправдывался я перед Оленой, торопливо собираясь, хотя мог бы остаться здесь до утра. Однако что-то неотступно тянуло меня на Нивки, в Харланову квартиру. Олена метнулась на кухню — захотела угостить меня цейлонским чаем. Я заглянул в комнату Прагнимака. Мне давно не терпелось это сделать, но не хотел настораживать хозяйку. Чтобы завтра чувствовать себя рядом с заместителем директора независимо, я должен знать о нем как можно больше. Отбыв рабочие часы, мы прячемся, как в панцирь, в наши квартиры, которые со временем делаются чем-то неуловимо похожими на нас самих. Жилье человека может многое сказать о нем тому, кто умеет смотреть и слушать. До смерти Харлана я мечтал иметь квартиру на тихой зеленой улице, обязательно с просторным балконом. Мысленно я уже покупал в комиссионном мебельном магазине кресло-качалку, а полкомнаты собирался застелить большим пушистым ковром, мать когда-то обещала подарить мне на новоселье. Придя с работы, я снимал бы с себя одежду, смывал под душем пыль рабочего дня, людских разговоров, взглядов и прикосновений, облачался бы в роскошный халат, ложился посреди комнаты на ковер и включал цветной телевизор с дистанционным управлением…
Комната Прагнимака была узка и длинна. В ней не хватало главного: комфорта и уюта. Письменный стол (из самых дешевых), на краю стола — кипа газет, под стеклом календарь, колонка телефонных номеров конторы и управления и фотография сына. Возле стола скромный книжный шкаф, тоже отечественного производства, с томами энциклопедии и справочниками. У стены поблескивала железная кровать — точно такая ржавела у нас в саду, в моем далеким детстве, под яблоней. Посреди комнаты торчала чертежная доска с листом ватмана. Над письменным столом висел портрет старика с суровыми глазами — во много раз увеличенная фотография.
— Это его дед, — тихо произнесла за моей спиной Олена. — Илья своего деда почти не помнит, но любит. Хотя я не понимаю, как можно любить тех, кого ты почти не знал, давно умерших?
— Ты несправедлива, — вырвалось у меня. — Есть люди, которые не умирают. Лишь меняют телесную оболочку.
— У Ильи и вправду есть многое от деда. Дед тоже знал в жизни только одни обязанности. А дома у него была лишь вот эта железная кровать, которая перешла в наследство к матери Прагнимака, когда дед погиб. Хотя мог иметь все, что душа пожелает, даже в те времена. Дед приходился Прагнимаку двоюродным, жил одиноко, даже не собрался со временем, чтобы жениться и заиметь своих детей: революция, гражданская, первые пятилетки, коллективизация… Как-то в гневе я сказала Прагнимаку, что его дед жил не в реальном мире, а выдумывал и жизнь и людей. Прагнимак обиделся: мой дед, сказал он, не заигрывал с реальностью, а конструировал реальность, как я теперь конструирую машины. Понимаешь, жизнь любит гибких, а Прагнимак, как и его дед, внутренне не способен на компромиссы. Я над ним часто посмеиваюсь, как над ребенком, но и восхищаюсь им. В институте, где Илья работал раньше, выдвинули его на заместителя директора. Месяц проработал и вернулся в отдел — характер не тот. Нужно побелить стены — ни одна организация не берется, а «левакам» он не хочет государственную копейку переплачивать. Протекла как-то крыша в институте. Директор ему говорит: «Договоритесь с хлопцами, пусть машину смолы на чердак накачают, и течь не будет». — «А как же я рассчитаюсь?» — «Человека на две недели на работу оформите — вот и рассчитаетесь». — «Нет, так не могу, это обман». Директору в конце концов надоело, и он сам с «леваками» договорился. Тогда Илья идет к директору: «Вы поступили нечестно, так нельзя, это нарушение закона…» — и заявление на стол. Не думай, что он уж такой теленок, он честолюбив и хотел бы быть на видном месте, потому что считает, что чем выше стоит человек, тем больше у него возможностей делать доброе дело, но совестью своей ни в чем не поступится, даже в малом. А ты поступился бы, Андрейка?