— А может, мне нечем поступиться? — улыбнулся я и прикрыл ей глаз завитком ее волос.
Люди обычно маскируются ложью, Петро Харлан маскировался правдой.
Я спускался по лестнице, уверенный, что вечер прожил не зря. Теперь я знал достаточно, чтобы завтра не чувствовать себя слепым. Главное, я знал, что Виктория, дочка Георгия Васильевича, дружит с Оленой. Через три дня, в субботу, — день рождения Олены. Соберутся близкие знакомые, приедет Виктория. Олена меня пригласила. Что будет потом, я не задумывался. Потом будет жизнь. Глазное, как говорил Харлан, сесть в седло. Неожиданным, эффектным рывком. Приступом.
Я даже скрипнул зубами.
Такая холодная трезвость была непривычна, не давала покоя, и я стал думать о завтрашней поездке с Оленой в лес. Мы сядем в такси и покатим в Пущу-Водицу, будем ходить в сосновом лесу по хвое, мягко пружинящей под ногами, на солнечной поляне или в чаще, где медовый дух живицы и где Олена снова станет моей. Но до этого необходимо встретить Прагнимака на аэродроме, это мой первый экзамен на зрелость. У меня появилось весьма реальное ощущение себя завтрашнего: вот я выхожу из директорской машины, иду к аэровокзалу, предстаю перед Прагнимаком в своей новой роли, сдержанный, серьезный и почтительный, но без заискивания. Я чувствовал себя актером, готовящимся к премьере.
Я впервые очутился так поздно на Нивках — часы показывали половину первого. После залитого огнями людного Крещатика тут было пустынно и темно. Я побрел напрямик через дворы, вслед за одинокими прохожими, надеясь выйти на Ново-Гостомельское шоссе, а там уже отыскать свой дом. Но скоро фигуры прохожих растаяли во мгле. Я осмотрелся. Высились каменные тени домов, совершенно одинаковых, словно спичечные коробки или столы в нашей конторе. Я испугался, что проброжу в кирпичном лесу до утра, а мне завтра на работу… Я бежал вдоль шеренги домов, вдоль фронта, которым город наступал на поле. С поля тянуло влажной распаханной землей, тлением и чем-то острым, от чего я невольно щерился, а по спине ползли щекочущие мурашки, словно надевал на голое тело кожух. Поле звало, влекло к себе, и я не успел опомниться, как оставил предместье и нырнул в густеющую тьму; уже с поля я инстинктивно оглянулся и сквозь туман узнал свой дом и разглядел вверху оранжевый прямоугольник окна. Как предусмотрительно я оставил свет!
Я опрометью взбежал на пятый этаж, вошел в квартиру, разделся, кое-как приготовил постель, выключил свет и упал на тахту. Еще мелькнула мысль: завтра рано вставать, нужно завести будильник. Но в ту же минуту навалилось беспамятство, я заснул.
…Волк прыгнул с тахты, его длинное пружинистое тело проплыло над журнальным столиком и опустилось на ковер. Потом прыгнул еще раз, ударился грудью о дверь — она не поддалась. Волк оскалил зубы, роняя на ковер тягучую слюну, — глаза его загорелись холодным белым пламенем. Еще раз толкнул телом дверь, но напрасно. Волк поднялся на задние лапы, спина его выгнулась, и он стал люто царапать дверь. Потом, отчаявшись, прыгнул в сторону — когти звонко цокнули о паркет — и помчался по комнате, вдоль стен, перепрыгивая через стулья, стол, кресло, тумбу с телевизором, все быстрее, будто задался целью догнать самого себя…
Глава третья
Шишига открыл глаза, когда за окном чуть серело. Но нужно было вставать: Прагнимак прилетает рано. Для матери идеал человека уважаемого — если за ним каждое утро приезжает персональная машина. Что ж, настанет время, когда и он, Шишига, выглянет из окна и увидит внизу у подъезда ожидающий его лимузин. Наступит время, когда он каждое утро будет важно покачиваться на подушках «Волги» в гордом одиночестве, пока другие будут штурмовать битком набитые троллейбусы и автобусы.
Он поднялся, открыл окно — с поля повеяло терпкой прохладной свежестью, над дачными улочками плыл белый туман, небо розовело. Шишига прошелся по комнате, размахивая руками и глубоко дыша. В Голосиеве ему не хватало упорства каждое утро делать зарядку — ленился. Просыпался, когда времени оставалось только выпить стакан молока и стремглав бежать на троллейбусную остановку. С тех пор, как в конторе распоряжается Прагнимак, на работу приходится являться минута в минуту. Зато Петро находил время и силы для утренней зарядки. «Если мужчина растолстел, как баба, он уже достиг своего потолка, и тогда уже не тратьте, куме, силы, спускайтеся на дно, — говорил Харлан. — Сейчас мужчина должен быть стройным и сильным. Каждая эпоха создает свой человеческий стереотип. Идеал нашего времени — мужчина спортивного типа, который выглядит молодо». Мечтой Харлана было попасть на корт и трижды в неделю после работы гонять теннисный мяч. Эта игра для избранных, и на кортах он надеялся познакомиться с нужными людьми. Этой осенью Петру уже определенно пообещали достать абонемент. В записной книжке Петра должен быть нужный телефон. Да, Харлан прав: если хочешь достичь чего-то, нужно иметь прежде всего запас сил и бодрости.