Шишига заглянул под стол, где всегда лежали гантели Петра. Должно быть, тетки вынесли на кухню. И тут взгляд его упал на глубокие и длинные борозды на двери… Казалось, дверь царапал когтями огромный пес. В памяти всплыло ночное видение… Он отвернулся от двери и, как лунатик, начал одеваться. Уже надел сорочку, когда вспомнил, что еще не умылся. Стараясь не смотреть на исцарапанную дверь, прошел в ванную, поплескался, вытерся Петровым полотенцем — свои вещи не было времени разобрать. Затем принялся складывать постель. В этот момент густо-красное солнце вынырнуло из-за горизонта, повисло над полем, и вся стена напротив окна окрасилась в красное — и простыня, и подушки, и одеяло… Шишига упал лицом в подушку, мял, кусал, рвал зубами полотно сколько было сил, пока не изнемог; глухое рыдание или вой вырвалось из его груди…
Господи, почему именно он, Шишига? Почему не Великий Механик, не тот, другой, третий? Почему в него, а не в кого-то другого вселилась черная Харланова сила? Почему именно в него, который всю жизнь старался жить тихо, особняком от людского муравейника? До сих пор он жил под вербой у края людского пути и даже не ждал, когда упадет с вербы в рот груша.
…Это было вскоре после института, когда он работал на кирпичном заводе, в районном городке между Киевом и Мрином, куда попал по распределению. В выходной день он ложился под вербой, доставал набор пилочек и с наслаждением чистил и ровнял свои розовые ногти. Это занятие успокаивало его. Неподалеку была автобусная остановка, автобусы непрерывно отправлялись в Киев и Мрин. В столице его ждали столичные развлечения, в Мрине — материн борщ, голубцы и холодец, но он лежал под вербой и чистил ногти до самого вечера, и это были самые приятные минуты его жизни: наблюдать человеческую суету, тайно жаждать ее и… не двигаться.
Действительно, почему не Великий Механик, который жил так, будто рассчитывал по крайней мере на две тысячи лет, а не на куцые людские семь десятков, Великий Механик, казавшийся самому себе архангелом, которого творец мира прислал навести порядок на земле? Когда они проектировали автоматический цех для одной из фабрик, он устроил бучу на весь город, доказывая, что для того же помещения можно легко сконструировать более продуктивную автоматическую линию. Кипя как лава, отчаянно жестикулируя, точно речь шла о его собственной жизни и здоровье, он обошел все руководство вплоть до министерства. «Тебе рано или поздно прищемят нос дверьми, обитыми кожей!» — смеялся тогда Шишига. Но его неугомонный товарищ все-таки добился своего: проект пересмотрели, цех построили, хотя сам Великий Механик в ту пору уже увлекся другим и даже не оформил авторского свидетельства. Не так давно Шишига и Великий Механик побывали в том цехе. Они «привязывали» к линии новую упаковочную машину, созданную в отделе. Цех действительно напоминал декорации из какого-то фантастического фильма: безлюдье, машины сами берут, режут, складывают, сваривают, красят, сушат; красные, синие, зеленые огни сигналов, задумчивое гудение в ящиках с автоматами, а собственно — ничего особенного, обычное современное производство. Однако Великий Механик носился по цеху словно безумный, восхищаясь человеческим разумом. Именно тогда я сказал Великому Механику: «К твоей бы божьей искре, Юрко, да Харланову практичность — на великую орбиту взлетел бы». — «Есть механизмы, которые не стыкуются», — сверкнул глазами Великий Механик.
А Шишига и Харлан, оказывается, стыкуются?
«Не думай, что ты такой уж чистенький лист бумаги! — кричал на Шишигу Петро Харлан, когда они поцапались из-за какой-то мелочи. — Ты белая страница, которая исписана невидимыми чернилами, придет время, и они проявятся! Лучше вспомни, как тебя выбирали старостой класса!»
Андрей сам же и рассказал Харлану об этом случае. Было это в седьмом или восьмом классе. Ученики выдвинули две кандидатуры — Шишигу и его соседа по парте. Сначала голосовали за соседа — подняла руки почти половина класса. Шишига и тогда не «высовывался» из массы, лишние заботы были ему ни к чему. Но когда поставили на голосование его кандидатуру, Андрей словно утратил разум: лицо запылало, в ушах шумело. Отрезвил его удивленный взгляд учителя, подсчитывавшего голоса: «Ты, Шишига, тоже за себя голосуешь?». Он взглянул на свою руку, словно на чужую: она была поднята…