— До сих пор я и сам находил дорогу. — Прагнимак пожал плечами. — Хорошо, как там у нас с квартальным планом, не слышали?
Харлан хвастал, что умеет предвидеть успех или неуспех человека на административной лестнице по его манере держаться, разговаривать. Прагнимаку он не пророчил особенного успеха: слишком угловатый, не ложится в кладку, а обтесываться не желает. Теперь я сомневался в пророчестве Харлана. Я чувствовал себя в эти первые минуты перед заместителем директора мальчишкой, который набедокурил и думает лишь о том, заметят его грехи или нет. Не нужно было тянуться к Прагнимакову портфелю. И если уж приезжать на аэродром, так не в праздничном костюме. Прагнимак не любит парадности. Да и не в деталях дело. Этот острый, проницательный, а главное — бескомпромиссный взгляд…
И я не бросился открывать дверцу машины, как сделал бы это для Георгия Васильевича, а подождал, пока Прагнимак откроет ее сам и опустится на заднее сиденье. Лишь тогда и я сам примостился с краю. Рядом с шофером заместитель директора никогда не садился, не любил выставляться, а я не хотел, чтобы он смотрел мне в затылок. Я боялся его глаз. Но сегодняшнее утро наедине с Прагнимаком — мое первое испытание. Если не выдержу его — на этом все для меня и кончится. Другого такого случая может не быть. Перебороть свой страх и пробудить в заместителе директора интерес к себе. Я вновь и вновь воссоздавал в памяти вчерашний вечер, чтобы приободриться. «Побольше слов», — мелькнула спасительная мысль. Слова — это туман, дымовая завеса, хорошая маска.
— С планом пока что в норме, перспективы хорошие. Но, по моему мнению, мы еще зря тратим немало рабочего времени. Мы смеемся над лозунгом американцев: время — это деньги. Думаю, нам не помешало бы перефразировать его и взять на вооружение: время — это план. Вчера я наблюдал за нашей комнатой с часами в руках. Едва ли не четверть драгоценного рабочего времени тратим на разговоры! Два часа ежедневно мы работаем только языками. Это общественное бедствие! То ли еще творится после футбольного матча, а зимой — после хоккейных баталий или после очередной серии многосерийного телевизионного фильма? Кто с этим должен бороться, как не мы!..
Естественно, я никогда ничего не подсчитывал, до сих пор наши общие успехи интересовали меня разве что с точки зрения премиальных — дадут или не дадут в конце квартала. Но я так и сыпал цифрами, первыми, что приходили на ум, это была чудесная минута вдохновения, когда не мы собой управляем, а управляют нами ангелы или дьяволы. Ей-богу, Петро Харлан был бы в эту минуту мною доволен! А может, и позавидовал бы моей ловкости. Прагнимак сначала слушал без внимания, отвернувшись к окну, но вскоре его взгляд остановился на мне, в нем светилось любопытство, и теперь я не боялся этих глаз. Я играл правдиво, как талантливый актер.
— Мы не должны опускать руки, мы должны противопоставить свою волю инерции масс, мы…
Как вдохновляло меня и возвышало это многозначительное слово «мы», как бы объединяющее с Прагнимаком, с Георгием Васильевичем, с лидерами коллектива! Не мы — то есть коллектив, масса, а мы — помощник директора, заместитель директора, директор конторы и выше, выше! В голове моей туманилось.
— Возмущаться мы все умеем, — дохнул на меня холодом Прагнимак. — Но сегодня нужны не критиканство и эмоции, а деловые предложения. Возмущаться есть кому, а вот засучить рукава и взять веник и мокрую тряпку в руки, как видел я в одном фильме…
— Я теперь много над этим думаю. После обеда, с вашего разрешения, доложу детально. Не было времени набросать, сконденсировать мысли. Похороны выбили из колеи. Да вы, наверно, еще и не знаете о нашем горе? — Я сделал вид, будто только что вспомнил о смерти Харлана. — Петра Харлана нет в живых. На работе, можно сказать, сгорел. Бежал по лестнице, поскользнулся — и виском… Врачи из «Скорой» констатировали мгновенную смерть. На днях похоронили. — Я с ревнивым любопытством скосил глаза на заместителя директора, но он отвернулся к окну.
— Жаль парня, — после долгого молчания заговорил Прагнимак глухим голосом, в котором звучала искренняя боль. — С его энергией хороший плуг мог бы тащить на пользу людям, если б честно впрягся… — Снова умолк, достал сигарету, закурил. — А так — все логично. В жизни есть свои закономерности. Поскользнулся на лестнице… Жаль, что других его смерть ничему не научит. Кто очень любит ступени вверх, тот научится чему-то, только если сам поскользнется…
— На его место Георгий Васильевич назначил меня, — сказал я с вызовом и застыл, словно после первого выстрела на дуэли.