На эти мои слова заместитель директора никак не отреагировал, и мы промолчали до самого Киева.
Прагнимак сказал, что заедет домой. «По Олене соскучился…» — ехидно подумал Андрей, выходя из машины у конторы. Машина рванула. Прагнимак всегда торопился, это Георгий Васильевич наслаждался медленной ездой. Шишига заметил в окнах насмешливые лица своих коллег.
Итак, они уже заметили перемену. Неудивительно: еще совсем недавно он был такой инертный, тихий, не болел ни за одну из футбольных команд, анекдоты любил больше слушать, а не рассказывать, пить не пил, а если и выпивал рюмку-другую, то в одиночестве или с Харланом.
Он не ходил с ними в их шумные туристские походы, никогда не рвался на трибуну или в президиум. Он незаметно промолчал на комсомольских собраниях до двадцати восьми лет, порой разрешая себе легкую «кулуарную» иронию, и с облегчением выбыл из комсомола. Они спорили, даже ссорились меж собой из-за машин, конструкции узлов, технического решения, они считали себя творцами новой техники, нового, технологического века. И при этом напоминали Шишиге людей, которые играют с детским конструктором. Сам же он любил (только в рабочее время!) одно: чистый лист ватмана, который можно бездумно разрисовывать темными линиями. Он был лишь исполнитель, копиист, ибо отражал огонь чужой мысли, но делал это старательно и умело, его за это уважали и каждый квартал давали премии и отмечали в приказах директора. Он только добросовестно давал план, тогда как Великий Механик и ему подобные легко загорались, месяцами работали над новыми машинами, чтобы удивить мир, а план не выполнялся, потому что они находили все новые варианты и начинали сначала. А он никого не хотел удивлять, хотел лишь жить, получая каждый месяц свои сто тридцать рублей и поквартально премии, снимая дома вместе с одеждой конторские заботы и все мировые проблемы и забывая всех этих умников-разумников, этих болельщиков, поборников технического и всякого другого прогресса, которые сейчас припали ненавистными ему сочувственно-ироническими рожами к конторским окнам.
Шишига впервые подумал о своих коллегах так неприязненно и отчужденно. До сих пор он хотя и сторонился компании, но все же откровенно не противопоставлял себя людям. Тогда он плыл по течению, раскинув руки. А теперь бешено греб, рвался вперед, чтобы опередить вчерашних коллег, подняться над ними. И он должен немедленно надеть маску, чтобы не задевать их самолюбие. Но играть ему предстояло не бывшего Шишигу, а Петра Харлана. Они к Петру привыкли и многое прощали ему. Быть не собой, а им…
Я, беззаботно напевая, вошел в приемную. Секретарша разговаривала по телефону и сделала вид, что не заметила меня. Я подождал, пока она насытится болтовней, потом почтительно поздоровался и поцеловал ее худую, с длинными перламутровыми ногтями руку.
— Эта прическа вам так к лицу…
Секретарша недоверчиво улыбнулась.
Я вошел в пустой кабинет директора, закрыл за собой дверь и несколько минут стоял, закрыв глаза и тяжело дыша.
Я явился к коллегам с лицом, еще излучавшим беззаботную радость, и уже пожимал руку своему бывшему начальнику (собственно, я еще и сейчас формально подчинялся ему, приказа о переводе меня в помощники директора не было, как не было в штатном расписании и такой должности — ее придумал скорее всего сам Харлан), когда внезапная мысль встряхнула меня: не успел похоронить близкого товарища, а уже сияю как новая копейка. В следующую минуту на мое лицо легла тень печали, я еще улыбался, однако элегичнее, интимнее. Присел за свой стол, спрятал лицо в ладони и вздохнул:
— Боже, как я устал за эти дни! — Все молчали, мне казалось — сочувственно. Я рывком поднялся и взглянул на часы. — Скоро Георгий Васильевич приедет.
Интуиция подсказывала мне, что говорить о начальстве нужно только так: полушутя. Скользнул взглядом по лицам коллег и заметил Лелины глаза, внимательно смотревшие на меня. Так пристально она еще никогда на меня не смотрела. Уже третий месяц она вообще ничего не видела, кроме своего Юрка, Великого Механика, который сидел за столом напротив нее. Я попробовал улыбнуться, но улыбка не получилась, лицо передернулось жалостливо и беспомощно. «Откуда она все знает?» — с тоской подумал я. Но скоро здравый смысл вернулся ко мне: конечно, она ничего не знает, женская интуиция, и только, Лелька чувствует, что я как-то странно изменился. Все прочее для нее — за семью замками. Однако нужно быть осторожнее, женщины остро чувствуют неискренность. Я заглянул в ящики стола, будто что-то искал, а когда вновь показал сослуживцам свое лицо, оно было спокойное, самоуверенное и даже дерзкое.