— Что, Лелька, в трауре по своему благодетелю? Эх, такого человека не стало! — Мне хотелось отомстить за свое унижение.
В этой незначащей для постороннего уха фразе была большая капля яда. Я напоминал, как много сделал Харлан для Лельки, и упрекал за равнодушие к судьбе Петра. Но она была влюблена, об этом кричала каждая черточка ее словно высвеченного изнутри лица, а любовь и смерть всегда непримиримо чужды. Лелька сделала вид, что мои слова ее не касаются, а может, и вправду не поняла их.
В это время все продолжали заниматься своими делами…
Заведующий отделом отказывался подписывать чертежи, принесенные бригадиром нашей группы, — он требовал резиновые прокладки в будущей машине для защиты от пыли заменить лабиринтами:
— Я не подпишу с прокладками. Посидишь на внедрении месяц — узнаешь! Там такая пылюка, что в душу пробирается…
Мой сосед по столу, оперевшись на чертежную доску, утешал коллегу, у которого на днях родилась девочка:
— У меня тоже сначала родились две девчушки, а сын — потом. Так ты знаешь — девчушки красивее получились. Оденешь их в платьица красивые, бантики завяжешь, поведешь за ручку по улице — все любуются…
Я почувствовал себя лишним. Я стал чужим для этих людей.
Мне вспомнилась прошлая ночь, упругий волчий бег, бешеная погоня по тесной комнате за самим собой, следы волчьих когтей на двери… Но, странно, воспоминание об этом уже не действовало на меня так ошеломляюще, как утром, я уже потихоньку забавлялся, представляя, как бросились бы к окнам с криком о помощи все эти люди, увидя Андрея Шишигу таким, каким он был с полуночи и до третьих петухов… Однако на лице моем при этих мыслях ничего не отразилось. Я улыбался всем доброжелательно и оптимистически, лишь холодный блеск появился в прищуренных глазах и пальцы рук знакомо напряглись, будто из них сейчас должны были вырасти когти…
«Привиделось: наша контора — собрание восковых фигур, я — скульптор и распорядитель, — записал Харлан в своем блокнотике. — Делаю с людьми что захочу: меняю выражение лиц, позы; кто мне не нравится — ломаю и отправляю на переплавку. Злорадное ощущение покорного воска под пальцами…» Он был фантазер, этот Харлан, хотя и считал себя реалистом. Реалист — я, Андрей Шишига, которому Петро передал в наследство свою волчью жадность к жизни. Рано или поздно, но я стану директором конторы, а пока что стою на первой ступеньке лестницы, ведущей вверх.
Я не спеша прохожу между чертежными досками, за которыми трудятся они, те, кто сегодня еще игнорирует меня, кто осудил меня на одиночество. Рано или поздно они будут зависеть от меня, и покорных я помилую, а непокорных вытолкаю в спину, и прежде всех — Юрка с Лелькой, чтобы не считали себя слишком принципиальными…
Уже в дверях меня нагнал Великий Механик. Я не удивился, я знал, что мне не удастся уклониться от разговора с ним. Мы вышли в коридор.
— Ты книжки не забыл? Сегодня нужно вернуть. А знаешь, вчера я откопал в кабинете новых поступлений интереснейшую работу. Совсем неожиданный взгляд на антигены. Антииммунитет для современной науки — пока еще темный лес, и мы можем смело допустить, что патологическое состояние организма… — Юрко вдруг оборвал себя и с искренней тревогой (Великий Механик никогда не умел прикидываться, он был как раскрытая книга) сказал: — Что с тобой происходит, Андрей?
— А что? — Я чуть высокомерно улыбнулся. Не нужно было так улыбаться, конечно.
— Ты очень изменился. Ты не был таким.
— Откуда ты знаешь, каким я был? Что, моя душа — один из двигателей, которые ты конструировал? Что ты знаешь? — вдруг вспыхнул я. Но тут же примирительно добавил: — И нисколечко не изменился, Юрко. Тебе и Лельке все это только кажется. Вы живете в мире иллюзий. А реальность существует сама по себе, вне вас.
— Верни мне книгу.
— Вот видишь, как просто устроен человек: наступил тебе на мозоль, и твои нервы заиграли воинственный марш.
Сегодня я сам по отношению к Юрку был настроен весьма воинственно. Слишком уж уверенным в себе он мне показался. А на меня смотрит как на больного. Нет ничего хуже, когда человека жалеют. Харлана это всегда злило. Какой всеобъемлющий разум рассудит, кто из нас болен и кто здоров?
— Ну за что, собственно, ты сейчас бьешься? — продолжал я спокойнее. — Ты хочешь сэкономить человеку время и силы при помощи всяких технических уловок. А этот человек сейчас уже не знает, куда деваться в те несколько часов, которые для него высвободили чугунные колесики. Представляю, как люди станут тебя проклинать, если ты действительно подаришь им прорву свободного времени: «Нате вам, наедайтесь от пуза, лупите косточками домино по столам, свистите на стадионах, хлебайте пиво у пивных и сорокаградусную во дворе гастронома, одну бутылку на троих, из горлышка, а придя домой, смотрите сорок седьмую серию детективного фильма…» И ты обижаешься, когда я говорю, что реальность где-то вне нас. Ты, который живешь в розовом, самим тобой придуманном мире! Ты говоришь себе: я хочу освободить человека от механической работы, чтобы он творил! Но ведь творить могут единицы, сотни, пусть тысячи, только не миллиарды! И не потому, что эти миллионы-миллиарды не хотят творить, а потому, что они способны быть только на побегушках в гигантском людском муравейнике, колесиками общественного механизма! Ты не потому Великий Механик — хотя я говорю это всегда с легкой иронией, — что учился и работал над собой. Ты родился им, а другой родился просто механиком, и ему вполне хватает его семидесяти лет обыкновенной человеческой жизни: родить детей, дослужить до пенсии, немного понянчить внуков и наконец освободить жилплощадь. А ты ему предлагаешь вечность и ждешь благодарности.