— Ты обо мне заботишься больше, чем я сам. — В голосе Юрка слышалась издевка.
— Как знаешь, — буркнул я. — После смерти Харлана нас осталось двое. Да и Лелька твоя, ты это знаешь, мне, как и Петру, не чужая. Дай сигарету. Снова начал курить. Столько держался, а после похорон закурил. Это ужасно… Так что ты говорил про антииммунитет.
Я курил, вдыхая полные легкие дыма, и слушал, как Великий Механик уже без прежнего энтузиазма рассказывает о новейших идеях в медицине, которыми он теперь увлекался. Антигены, патология, болезнь… Если бы Лелька перебралась за мой стол, кто-то автоматически занял бы ее место, и пошли бы перемещения, как лавина с гор, таким образом, я останусь на месте Харлана, а со временем пойду и выше…
— Ты меня не слушаешь, — донесся до меня обиженный голос Великого Механика.
— Я очень устал. И эта новая должность… Столько сразу на плечи навалилось. Ты в читальне сегодня был? Я тоже приду. Мы должны еще о многом поговорить. Хай живе… — невольно вырвалась у меня Петрова поговорка.
Я пошел меж столами деловитой походкой Петра Харлана и уже не обращал внимания на иронические взгляды коллег. «Пусть таращатся, они все мне завидуют», — подумал я со злостью, и вдруг скрежетнул зубами. Оглянулся — не услышал ли кто? Но я был уже на лестнице. Внизу, среди бумажных огородиков кочанами капусты возвышались головы сотрудников, только мой стол светился, как лысина, как лоскут ничейной земли среди вскопанных и засаженных участков. Великий Механик и Лелька, чьи столы были рядом, вместо того чтобы смотреть в чертежи, не сводили друг с друга влюбленных глаз. Еще ни одна женщина не смотрела на меня так, как Лелька смотрела на Юрка. В это утро я или завидовал каждому встречному, или подозревал всех в зависти ко мне. Великий Механик никогда не достигнет того, чего уже достиг я, хотя для меня это только первая ступенька. У него много фантастических идей, много огня, но он заурядный человечек и больше разбирается в книгах, чем в реальной жизни. Лелька и книги — и ему уже больше, ничего не нужно, серенькая посредственность. Да если бы Харлан сам не подсунул ему Лельку, в голове Великого Механика даже мысль о таком везении не появилась бы. Он боялся женщин. Потому что женщина — это уже реальность. Харлану нравилась Лелька, но она не смогла бы помочь ему в достижении заветной цели.
Вдруг меня озарило: сколько времени для продуктивной работы освободится после простейшей реорганизации — усадить всех, кто в комнате, спинами друг к другу! Разговоров станет вдвое меньше. А Юрко и Лелька не будут восемь часов улыбаться друг другу, как телята весне. Я представил себе серьезное лицо Прагнимака, задумавшегося над моим рационализаторским предложением, и мне захотелось громко засмеяться, но я поборол минуту слабости, собрал свое лицо, что так и расползалось от смеха, словно вылепленное из сырого теста, озабоченно нахмурил брови. И только тогда я вошел в приемную.
Еще не переступив порога, почувствовал опасность… Я навострил уши и припал к земле: где-то шуршала листва, там, за деревьями, кто-то крался, и на меня вдруг повеяло острым людским духом. Лес сразу стал чужим, грозным. Я шмыгнул в кусты, поджав хвост…
Тряхнул головой, лес исчез. Какая-то бессмыслица, минутное помрачение — этот волк в лесу… Секретарша улыбалась не так холодно, как вчера.
— Вы слышали? Георгия Васильевича отправляют на пенсию.
Я склонился и поцеловал ей руку, чтобы спрятать внезапно побледневшее лицо.
— Это паника.
— Не узнаю вас, Петр. Неужели вы сомневаетесь в точности моей информации?
Она назвала меня Петром, но я пропустил эту обмолвку мимо ушей. Подумал, что сейчас могу поцеловать эту хорошенькую куколку, и она не будет сопротивляться. Я взял ее голову в ладони, повернул лицом к себе, наклонился и поцеловал ее, ощущая в душе тоскливую растерянность, потому что не предвидел такой критической ситуации, а действовать нужно быстро…
Секретарша достала зеркальце.