Олена, как и уславливались, стояла на стоянке такси.
— Я за вами?
Она оглянулась и сняла темные очки. Это был скорее взгляд матери, чем любовницы, — столько мягкой нежности светилось в глазах.
— Да. Вам далеко ехать?
Я наклонился и прошептал ей на ухо:
— Безумие, конечно, но я очень тебя хочу…
Олена взяла мою руку в свою и погладила. Я невольно оглянулся: не наблюдает ли кто-нибудь за нами?
— Глупенький, ты хочешь не меня, ты хочешь всех… А я уже старая, никому не нужная женщина.
— Неправда, ты молодая и красивая… — За нами уже заняли очередь и, казалось, прислушивались к разговору. — Так вам на Куреневку? Нам по дороге.
Олена понизила голос:
— Мне давно не говорили таких слов. Только очень прошу, будь со мной искренним. Если я ошибусь в тебе, буду очень страдать. Понимаешь? Но ты меня совсем не слушаешь…
— Я не мог дождаться, когда наконец будет четверть третьего. Уже хотел тебе звонить, чтобы перенести свидание на более раннее время, но появился Прагнимак и прибавил работы.
— Сегодня он особенно озабоченный. Даже не позавтракал. Побрился, оделся — и сразу в управление.
— Ему светит быть директором. Ты разве не слышала?
— Он этим не увлекается. Тем более я.
— Ты плохая жена.
Олена снова надела очки, уголки ее губ задрожали.
— Спасибо… Но я хорошая любовница. Разве нет?
— Извини. — Я понял, что сморозил глупость, это меня немного отрезвило. Следует быть осторожнее. «Нужно быть хи-и-и-трым», — говорил Петро Харлан, посмеиваясь.
Мы сели в такси, и я ощутил Олену совсем близко. «Волга» ползла по запруженным машинами центральным улицам, шофер напряженно смотрел вперед. Я упал лицом на Оленины колени и, пьянея, поцеловал их.
— Безумный… — прошептала Олена, запуская пальцы в мои взлохмаченные волосы, и это была самая волнующая минута за последний час и за два последующих. Ибо вопреки всему я в душе был сентиментален.
Впрочем, сентиментальность и волчья натура не исключали друг друга. Я вспомнил, как плакал Петро, когда решил расстаться с Лелькой. Сейчас мне хотелось, чтобы машина никогда не останавливалась: в лесу, на безлюдье, я буду совсем другим, а тут в моей груди теплилась нежность…
— Ты мне сейчас очень-очень нравишься, — сказал громко, не боясь, что шофер услышит. — Я не люблю красивых слов, они пошлы, но ты понимаешь…
Видел, как из-под ее накрашенных ресниц выкатилась слеза и побежала по щеке, оставляя тусклый след. Олена отвернулась к окошку, улыбаясь сквозь слезы. Я закрыл глаза, понемногу нащупывая себя прежнего, которым, казалось, был до несчастья с Петром, и в душе посветлело, будто далеко на горизонте занимался день. Но такси остановилось, шофер властно щелкнул счетчиком. Я протянул водителю два рубля и, не ожидая сдачи, вышел из машины.
Шишигу оглушил густой дух нагретого соснового дерева. Он оскалился и вздохнул полной грудью. Все нутро его дрожало. Он взял Олену за руку выше локтя и повел в глубь леса. Под ногами шуршала хвоя и дубовые листья. Позднее он увидел на Олениной руке следы своих пальцев — два синяка. Олена едва поспевала за Шишигой на своих высоких каблуках, что нанизывали красные листья, словно куски мяса на вертел; Шишига щелкнул зубами и тут же рассмеялся, чтобы свести это к шутке. Олена даже не улыбнулась. Наоборот, рука ее напряглась, словно противилась его насилию. Он испугался, что Олена сейчас повернет назад, сядет в трамвай и поедет в город. Огляделся вокруг — они стояли в молодом редком дубняке. Неподалеку темнела ложбина, устланная сухими листьями. Он обнял Олену и опустился с нею в ложбинку. Олена была покорна, но Шишига сначала не замечал, что она уступает ему через силу. Он ощущал лишь себя и уже потом только заметил, что женщина плачет.
— Что с тобой? — неприязненно спросил он; слезы раздражали его.
Вдруг в нем проснулся страх. Ослепленного страстью, его не трогало, что лес просвечивает, и хорошо еще, если никого поблизости не было. Сколько он клялся себе быть осторожным! Еще наткнется кто-нибудь из знакомых. Почему она не прикроет своих голых ног?
— Тебе плохо?
— Нет. — Олена достала из сумочки платочек, вытерла глаза. — Я не сержусь. Это сейчас пройдет. Что ж, во всем виновата только я, только я. Обними меня. Почему ты сразу после этого становишься таким чужим?