Не отвечая, он заставил себя пальцами погладить ее плечо. Подняв голову, украдкой окинул взглядом лес: вокруг не было видно ни души. Это немного успокоило Шишигу. Было душновато, солнце, повиснув между двух сосен, смотрело прямо в ложбинку, где они лежали. Он придвинулся ближе к женщине, положил голову ей на колени, как герой недавно виденного им фильма, — и удивился, что сознательно копирует чужую нежность. Впрочем, это была минута слабости, дань его человеческой природе. Он подумал, что не стоит тратить много времени и что надо вытянуть из Олены всю информацию. Сначала необходимо произвести разведку в тыл противника: узнать как можно больше подробностей о Прагнимаке, о его жизни, о человеческих слабостях, чтобы играть на них. Он не будет ползти годами и десятилетиями на гору, как это делал Харлан, чтобы неожиданно поскользнуться и упасть на полдороге…
…Мужчина в широкополой шляпе и с плащом, переброшенным через плечо, стоял на трамвайной остановке. Со спины он показался мне знакомым, и я поспешно отпустил Оленину руку. Мужчина швырнул окурок и повернулся к нам. Лицо было чужое, но я остановился, чтобы вытряхнуть песок из туфли. Для чего рисковать, вдруг нас увидит кто-нибудь из знакомых Прагнимака. Олена, наверно, почувствовала мою предосторожность, потому что не стала ждать, а пошла к остановке.
Когда из тоннеля выбежал трамвай, она забылась и взяла меня за руку. Меня так и ожгло страхом: трамвай — это посланец города, а я и в лесу не чувствовал себя в безопасности. Осторожно высвободил свою руку и озабоченно пошарил по карманам, словно в поисках мелочи. Я ждал, пока возле Олены займут место. Это уже слишком — сидеть рядом. И как она, опытная женщина, этого не понимает. Первому же попавшемуся знакомому станет ясно, для чего мы вдвоем ездили в лес, а у меня не было желания рекламировать наши отношения.
Но место возле Олены так и не заняли. Пришлось сесть самому. Сидел словно на горячей сковородке, делал вид, что смотрю в окно, что не имею к Олене никакого отношения. Ближе к Киеву пассажиров в трамвае стало больше, и я любезно уступил место беременной женщине.
Я злился, что трамвай ползет медленно, ожидая пассажиров, притормаживая на перекрестках. Я требовал движения, действия, наступления. На сегодня еще так много дел. Главное, выяснить, не «уйдут» ли на пенсию Георгия Васильевича. От этого будут зависеть мои дальнейшие планы. От одной мысли, что Георгий Васильевич уже не будет руководить нашей конторой, мое увлечение его дочкой увядало. Пока Вика была дочерью директора, она мне действительно нравилась. Без защитного сияния отцовской власти Виктория как бы тонула в тени обыденности. Если Георгий Васильевич удержится в директорском кресле, я возьму на вечер билет в оперный театр. Олена и Виктория сегодня будут там на балете. Олена должным образом аттестует меня Вике, а все остальное будет зависеть уже только от меня. Если же директором конторы станет Прагнимак, я и дальше буду обхаживать Олену. Конечно, Прагнимак не из тех мужей, которые в работе руководствуются вкусами своих жен, а все же я всегда буду иметь козырь в игре. Так или иначе, но Олена будет мне еще полезна, а пока я должен обходиться с нею ласковее. Я заметил: теперь люди были мне интересны до тех пор, пока они мне полезны.
Протолкавшись поближе к Олене, я осторожно, чтобы не заметили пассажиры, погладил ее по волосам. Она подняла голову и благодарными, влажными глазами посмотрела на меня. «Как эти женщины любят ласку, — подумал я. — Но Вика — другая. Новое поколение. Меньше сентиментальности. Тяготение к загадочному. И больше рацио. С Викой мне будет сложнее. А в конце концов, основа одна и та же: женщина, неудовлетворенная чувственность…»
Трамвай остановился на Червоной площади. Мы бегом бросились к стоянке такси. Мое нетерпение передалось Олене. На стоянке было свободно, и мы могли бы сразу сесть в машину, если бы нас не задержал глупый случай. Неподалеку от стоянки за деревянным забором мы вдруг услышали тоненькое поскуливание. Не успел я и глазом моргнуть, как Олена скользнула за забор и через минуту вышла с крохотным щенком в руках.
(«Ох, эти мне женщины! — с неприязнью подумал я. — Их хлебом не корми, только дай кого-нибудь пожалеть…»)
— Он даже не породистый, — поморщился я. — Какой-то хлюпик оставил на улице, чтобы не топить. Ну для чего он тебе?
— Без меня он погибнет, он ведь такой беззащитный.
Мы сели в такси, машина тронулась, и Олена пододвинулась ко мне: