…Из картотеки я вышел последним. Вернее, меня выпроводил человечек в круглых очках с веревочной дужкой: пробило семь часов, картотека закрывалась. Глубоко вдохнул горьковатый воздух — я чувствовал себя захмелевшим. Во дворе по-прежнему толпились люди и разговаривали о квартирах, но я уже не мог позволить себе такой роскоши: меня ждали библиотека и театр. Пошатываясь, пошел со двора и все убыстрял шаг, пока не побежал напрямик, через Ботанический сад.
Был тихий осенний вечер, в овражках Ботанического сада сгущались сумерки, острые запахи лесной земли, прелой листвы окрыляли меня. Я в шутку щелкнул зубами, звук был громким и характерным, будто закрылся капкан с тугой пружиной. Прохожие удивленно покосились в мою сторону. Я вновь пьянел, теперь уже от лесного духа.
Совсем не помню, как оставил людную аллею и скатился в овраг, где уже было темно. Тени и запахи дразнили меня, и я гнался за ними по пятам под молодым орешником и дубняком и уже свободно, не сдерживая себя, щелкал зубами. Чувствовал себя сильным, как никогда; забыв об усталости, ошалело носился по Ботаническому саду, предусмотрительно огибая освещенные аллеи. Я был словно в загоне, оградой которому служили блестящие под зонтиками фонарей ленточки асфальта. Вдруг испуганный девичий вскрик остановил меня, я замер под деревом и лишь спустя какое-то время отважился выглянуть. В сумерках я видел, казалось, даже лучше, чем днем. Двое, он и она, сидели на скамье. Она обвила его шею и дрожащим голосом говорила:
— Там кто-то есть. Я боюсь. Идем отсюда…
— Глупенькая… В саду еще полно людей, кто-то и тут шатается. Что нам до них? Ты любишь меня?
— Люблю…
Какая там любовь, бесился я во тьме, одни только бредни, литературные штампы, которые надергали из книжек людишки, истинно одно лишь желание и вечно неутолимая мужская страсть! Не удержался и закричал им что-то злое: из моей широко открытой пасти вырвалось рычание. Черным призраком проскочил я мимо съежившихся от страха влюбленных и с разбега вынырнул на залитую белым светом аллею. Лишь только тут я пришел в себя, поправил галстук, стряхнул землю с коленей и торопливо убрался с удивленно-испуганных людских глаз.
Было десять минут восьмого, я мог еще успеть в студенческую читальню, но там можно было натолкнуться на Великого Механика. «А впрочем, он со своей Лелькой наслаждается безоблачным семейным счастьем», — подумал иронически. Я выбежал на Владимирскую и запрыгал по крутой лестнице университетской библиотеки вверх.
…Спустя полчаса я возвращался назад, наспех надергав из последних номеров спортивных газет чужие мысли и высказывания о перспективах футбольных команд в нынешнем сезоне, чтобы завтра было с чем предстать перед очами Георгия Васильевича. И вдруг увидел на лестнице Великого Механика, в задумчивости бредущего мне навстречу. Я молниеносно сориентировался и, крепко хватаясь за перила, метнулся наверх и спрятался за выступом стены. Юрко прошел мимо и исчез за дверью читальни для научных работников. Я с облегчением вздохнул и покинул библиотеку: только и было времени, чтобы добежать до оперного, взять билет и войти в театр.
И прежде, до гибели Харлана, Шишига изредка бывал в оперном. Билет брал самый дешевый — на балкон. Там было пустынно, разве что несколько студентов жались к красному барьеру. В первом антракте он бродил по пустому фойе, между колоннами, пугая целовавшихся по углам молодых людей. Во втором антракте спускался в буфет и выпивал пятьдесят граммов коньяка, закусывая шоколадной конфеткой. В Голосиево возвращался с ощущением, что воскресный вечер провел приятно. Но сегодня дешевый билет на балкон не годился — Андрей купил самый дорогой, в первые ряды партера. В фойе уже было безлюдно, оркестр играл увертюру. С первыми музыкальными тактами до Шишиги донесся соблазнительный запах колбасы. Запах наплывал со второго этажа. Андрей поднялся по лестнице и увидел в буфетной витрине бутерброды с колбасой. Лишь теперь почувствовал, как проголодался. «Заверните пять бутербродов, — непринужденно сказал буфетчице, глотая слюну. — Нет, семь, — добавил поспешно, нас семеро…» В углу фойе, за колоннами, дрожащими от нетерпения пальцами развернул бумагу и проглотил бутерброды, один за другим, почти не жуя. С последних двух съел только колбасу, а хлеб выбросил в урну. И лишь тогда направился в зал.
В зале в это время щедро аплодировали оркестрантам. Под этот шум я прошмыгнул на свое место и удобно устроился в кресле. Оркестр снова заиграл. Пополз вверх занавес, оголив картонные деревья, чащи, тюлевые туманы — сегодня, как никогда, я был трезв и не обольщался жалкой иллюзией, которую сплели руки декораторов. Я закрыл глаза. В партере было тепло и сумеречно. До антракта — минут сорок, я мог немного отдохнуть от напряженного дня. Сладкое забытье наплывало на меня. Я не спал, но и не реагировал на внешние раздражители, как сказал бы Великий Механик. Перенапряженные нервы расслаблялись, желудок спокойно, деловито перерабатывал ужин. Я прислушивался лишь к его приятной работе, иногда резко поворачивая в сторону голову и щелкая зубами. Это было инстинктивное невольное движение, и, почувствовав на себе удивленные взгляды соседей, я стиснул зубы и заставил себя сидеть неподвижно.