Скосив глаза, я увидел оголенные плечи женщин в отблесках прожекторов, ледяную гирлянду люстр, свисавшую с потолка, и лица зрителей в сумерках, словно подсвеченные луной кувшинки на воде. Я снова закрыл глаза — усталость брала верх. Но теперь я не мог отмежеваться от музыки, что коварно тревожила сознание, вызывая во мне удивительные картины.
То виделось, что я в чаще — тусклой, влажной. Где-то далеко над головой шумят верхушки деревьев, а тут, внизу, затишье. Я лежу в ямке, которую сам вырыл под поваленным грабом. Гомон леса навевает сладкую дремоту. Вдруг вихрь злых, ошеломляющих звуков падает на меня, тревожно звучит флейта, струнные, где-то далеко на опушке трубят предостерегающие трубы, и уже мелко рокочет барабан в глубине оркестра: ветер доносит людской дух, запахи железа и пороха, мышцы мои напрягаются, я скалю зубы и деру когтями лаковые подлокотники кресла; сурмы звучат все ближе, они зовут к борьбе за жизнь, я вскакиваю на ноги и в эту минуту меня зло толкают в спину:
— В конце концов, вы мне мешаете…
— Да он пьяный, разве не видите? — злой шепот из соседнего ряда. — И для чего пьяных пускают в театр!
Я прихожу в себя, сажусь прямо, чинно, но через несколько минут теплые сумерки вновь убаюкивают меня…
Пробудили Шишигу громкие аплодисменты, напоминавшие выстрелы под зеленым сводом. Они гремели все оглушительней и сливались в беспорядочную пальбу, словно лес уже окружен и загонщики трещотками и холостыми залпами гонят зверя к стрелкам, притаившимся на волчьих тропах. Он резко выпрямился, охваченный тревогой и злым страхом, рванулся в сторону — его сосед по креслу едва успел подхватить очки. Без очков он был смешон. Шишига весело щелкнул зубами у самого его лица. Затем, наступая на ноги, задевая за колени, рванул к выходу: зал наполнялся светом.
В туалетной комнате он умылся и вытерся платком — холодная вода окончательно отрезвила. Лишь теперь понял, что там, в зале, натворил глупостей, привлек к себе внимание. Остановился перед зеркалом, попробовал организовать лицо. Помогал себе пальцами, словно имел дело с пластилином или гончарной глиной. Лицо, будто по заказу, делалось то энергичным, бодрым, а то он вылепливал простецкого, рекламно-радостного хлопца, «нашенского». После нескольких репетиций элегическая грусть окутала его высокий лоб и глаза, а уголки губ меланхолически опустились. Андрей месил свои пухлые щеки, сдвигал к переносице брови, и на глазах рождался новый Шишига — серьезный, внутренне углубленный, сложный, умный — женщины так любят индивидуальность! А в глазах усталость и затаенная страсть… Игра ему понравилась, но в туалет уже входили, и он остановился на последней маске: лицо послушно изобразило меланхолическую самоуглубленность с намеком на разумный скептицизм. Эта мина наиболее соответствовала минуте, к которой он готовился, и должна была, по его мнению, заинтриговать Викторию.
Шишига видел в зеркале, как тяжелеет его взгляд, как сужаются зрачки, словно у зверя, который выходит на охоту. Сравнение со зверем уже не раздражало его, наоборот, поднимало и возвеличивало. Для победы необходим непрестанный жестокий контроль над собой. Он позавидовал Харлану, у которого было волевое, точно вытесанное из камня, лицо. «У тебя, Шишига, совершенно бесформенное личико, — колол его Петро. — На нем написано твое социальное происхождение, можно не заглядывать в паспорт. Ты из служащих. Из тех, которые служат».
Пора было идти на люди.
Я вышел в фойе, влился в пешую кавалькаду. Горделиво прошел мимо буфета, скользнув сытым взглядом по бутербродам, по столикам, на которых густо зеленели бутылки из-под пива и лимонада, по витрине с фотографиями актеров. Тут я наконец увидел Олену. Собственно, первой я увидел Вику. Стройная фигурка в белом платье, оставлявшем оголенными острые загорелые плечи, худые руки — Виктория была приятно дисгармонична. «Она красивая, — отметил я с холодной трезвостью, — но ее красота иная, интеллектуальная красота, красота интеллигентки, это надо будет запомнить и при случае сказать ей». Облагораживали лицо Вики не только глаза — большие, выразительные, с живым блеском, но и высокий лоб, чувственные губы и подвижные брови. Олена рядом с Викой проигрывала: несколько банальное лицо уже немолодой женщины, впрочем, она мне никогда и не нравилась, это была лишь игра, теперь уже ненужная. Но надо делать вид, что ничего не изменилось, женщины мстительны; я радостно улыбнулся навстречу Олене: