Люстры горели под сводами фойе, как маленькие солнца, — огни триумфальной дороги, по которой катится колесница завоевателя Андрея Шишиги. Город, взятый на щит, счастливое ощущение власти над материей и временем, ощущение скульптора, руки которого вылепят из глины все, что придет на ум, окружающее — это глина, умен тот, кто умно действует, живой организм, если он действует разумно, ведет себя так, чтобы поддерживать в себе жизнь, это тоже симбиоз, агрессивность Петра Харлана плюс ум Андрея Шишиги.
А между тем, убаюкивая себя сладкими мечтами, я, наверное, был похож на ленивого хлебороба, который сыпанул в борозду горсть проса и сладко захрапел в предчувствии пшенной каши, а воробьи ж тем временем выклевали все просо…
— Ага, вы хотели убежать, а я вас догнала! — Олена взяла меня под руку.
Недовольный собою, я угрюмо молчал. Уже звонил второй звонок. Антракт был потерян. Я убаюкал себя мечтами, а нужно было действовать.
Рядом с Оленой и Викой оказалось для меня свободное место, и я уселся между ними. С видом человека, глубоко и тонко чувствующего музыку, я прикрыл ладонью глаза. А сам глазом все косил на Викторию… Она тоже бросала на меня любопытные взгляды.
Во втором антракте Олена не оставляла нас ни на минуту. Они о чем-то болтали, я же предпочитал хранить задумчивое молчание, отделываясь скупыми ироническими шутками. Все же я был вознагражден. Когда мы выходили из театра, Виктория немного отстала от Олены и прошептала:
— Мне было интересно с вами…
— Спасибо, — как можно взволнованней ответил я.
Вика, возможно, ждала, что я воспользуюсь ситуацией и напрошусь в гости. Но я мужественно промолчал, полагаясь на счастливый случай. Завтра после футбола, завтра после футбола. «Если женщина заметит, что ты ею заинтересовался, ты уже теряешь в ее глазах», — любил говаривать Петро Харлан.
— Может, вас подвезти? — спросила Виктория.
— Благодарю, мне удобней на метро.
Женщины сели в машину, и Вика включила мотор. Я одиноко стоял на краю тротуара. Автомобиль медленно проплыл мимо меня, и я долго смотрел ему вслед, пока два его красных глаза не потерялись среди уличных огней.
Королевский бал закончился, Золушке пора снимать хрустальные туфельки.
Еще никогда я не чувствовал себя таким одиноким на шумной вечерней улице. Люди, казалось, что-то подозревали и шарахались от меня. В гастрономе кассирша приняла из моих рук деньги двумя пальцами, словно я был чумной. На эскалаторе метро я жадно всматривался во встречный поток лиц, но люди смотрели сквозь меня. В вагоне рядом со мной никто не садился, будто от меня за версту разило волчьим духом. А может, я стал очень подозрительным, и все это мне лишь мерещилось.
В Харлановой квартире я сел возле телефона, мысленно перебирая, кому бы сейчас позвонить; я был один во всем городе. Я набрал справочную — и положил трубку, едва услышав голос телефонистки. Я мучился от одиночества — и одновременно человеческие голоса меня раздражали. Торопливо разделся, лег в постель и с головой укрылся одеялом, ожидая прихода сна, как спасения. Уже засыпая, я вдруг вскочил и отпер входную дверь: в запертой квартире мне было душно и тесно…
Кукушка в кухне (Харлан любил настенные часы с гирями, они напоминали ему сельское детство) прокуковала двенадцать: я уснул.
…Волк растянулся посреди комнаты. В лунном свете, скупо просеивающемся сквозь окно, он весь серебрился. Волк встал, обошел комнату, цокая когтями по паркету, и ткнулся головой в дверь. Комнатная дверь открылась, громко хлопнула форточка, сквозняк пощекотал волчьи лапы, и с лестничной площадки сквозь щель в распахнутой сквозняком двери легла на исшарканный паркет прядь света. Волк прижал уши и осторожно вышел на скользкие ступени, навстречу запахам жареного лука, мела, нафталина и стирального порошка.
Под желтым электрическим небом (отсветы города, пожар в лесу, запах горелого, но пожарищем не пахло, пахло людьми) глубокая дрожь охватила его, мурашки побежали по спине. С поля, размывая контуры домов, наплывал туман. Волк в несколько прыжков пересек асфальтированный двор. На автотрассе острый запах смолы и бензина еще раз напомнил ему о городе, но по ту сторону дороги уже лежало поле, пахнущее влажным туманом, гнилой картошкой и мышами. Земля легко пружинила, бежать было приятно, впереди вспорхнула птица, сквозь серую мглу замаячили скирды. Внезапно стоявшие торчком уши волка шевельнулись. Низкий, призывный, возбуждающий вой пробился сквозь пелену тумана. Волк оскалился и уперся лапами во влажную землю, прислушиваясь к ночи. Ночь молчала, зато ветер, кативший клубы тумана на желтый волдырь города, принес далекие запахи, и они наполнили волка сладкой тревогой: пахло лесом и зверем в лесу. Он всеми четырьмя лапами оттолкнулся от земли и крупной рысью, напрямик, через ложбинки, межи, канавы, рвы, бурьян пустырей помчался от себя, от людей, от своего одиночества — к волчьей стае…