Глава шестая
…Лишь теперь, когда машина директора вырвалась из лабиринта городских магистралей на Мринское шоссе и навстречу поплыли раскидистые сосны и двухэтажные коттеджи, Шишига почувствовал, как он устал от города. Так весной, освободившись от зимнего пальто, шапки и теплых ботинок, удивляешься своей внезапной легкости. «Город — это морское дно, усеянное жемчужинами, — подумал он, раскинув руки на заднем сиденье и победно глядя вперед на ленту шоссе. — Мы же — ловцы жемчужин. Нырнув в глубины, скорее рвемся вверх, чтобы глотнуть воздух…» А он удивлялся, что Петро Харлан каждые три месяца наведывался в свой задрипанный Пакуль, хотя там у него, кроме старых теток, к которым давно был равнодушен, никого не осталось.
Андрей умиленным взглядом провожал зеленые заборчики мринского предместья, зеленые ставни, белье на веревках через весь двор, голубятни в глубине дворов, сизые головы капусты на грядках. Спокойные провинциальные декорации умиляли его. Он стал вспоминать старосветское предместье Мрина, где прошло его детство. Но незаметно идиллические, мирные картины городского детства отплывали и гасли, их закрывали собою черно-белые, гравюрно-четкие пакульские воспоминания Петра Харлана: черные линии подсолнухов на занесенном снегом огороде, седые деревянные амбары на колхозном дворе, черное вспаханное поле, на котором он, увязая по щиколотку в пашне, собирал прошлогоднюю картошку — на крахмал, вязкий полесский чернозем обсаженной вербами дороги на Шептаки, куда ходил в восьмой, девятый и десятый классы (три года, десять тысяч километров, четверть экватора), чуни, в которых хлюпает вода, и вдруг — как вспышка: розовый, в белых цветочках шар под сволоком, в приземистой хатенке, его оставил мальчик из города, который летом жил в Пакуле; когда тетки затапливали печь и теплый дух шел по хате, шар крутился на нитке, словно жар-птица летала под потолком, жар-птица, которая случайно залетела из недосягаемого далекого красочного города и зазимовала…
— Так что, твой товарищ женится, а ты в бояре идешь? — неожиданно спросил Георгий Васильевич.
Черные птицы воспоминаний вспорхнули и разлетелись, он снова осознал себя Андреем Шишигой, который бегал в школу на соседнюю улицу, имел в детстве отдельную комнату, устланную бархатными на ощупь дорожками, с цветистым ковром на стене, с красным абажуром под потолком и даже имел сверкающий красками и металлом спортивный велосипед: мать с отчимом ничего для него не жалели, лишь бы только учился на «отлично» да поступил бы в институт.
— Не такой уж он мне и товарищ, — сказал осторожно. — В одном общежитии студентами жили, только и всего. И не он женится, а его женят. Знаете, Лелька…
— А где же они будут жить?
— На Подоле комнату сняли. Кооператив намерены строить. Лелькина мать — директор школы, поможет.
— Но конструктор он толковый, ведь так?
— Толковый, божья искра есть, только… — Андрей насторожился: дуновение ветра донесло на опушку дух человека, человеческого жилья и домашнего очага — черный ночной бред снова проснулся в нем. «Для чего директору мое мнение о Великом Механике и весь этот разговор?» — тревожно билось в голове.
— Только недисциплинированный?
— Это вы точно сказали — недисциплинированный, в мыслях своих недисциплинированный! Никогда не знаешь, что от него ждать, тормоза у него нет. И с этим цехом — помните? — будто он и прав, а такую бучу поднять, да еще через голову руководства, будто он самый умный в конторе, а все остальные дураки… — Шишига паниковал: возможно, речь пойдет о квартире или о должности заведующего отделом. Такие, как Юрко, долго плетутся в хвосте, прикидываются овечками, а потом так рванут, что только пыль вслед. — Еще в институте, помню, неделями не ест, не пьет, на лекции не является — вечный двигатель изобретает. Ночью в коридоре или в умывальнике на подоконнике пристроится — и чертит. Тогда его Великим Механиком и прозвали, так и прилипло. Механический факультет закончил, в медицине ни бум-бум, а сейчас он впрягся, вы только подумайте, — в онкологию! Решил синтезировать все, что известно о раке, и открыть человечеству путь, что ведет в Мекку! А ты, человечество, благодарно аплодируй Великому Механику и отливай из чистого золота его сухоребрую фигуру…