Повылезали и некоторые ходячие раненые, тоже задымили махоркой. Они были еще возбуждены недавними боями, говорили громко, перебивая друг друга. Фронт был близко. Так я впервые встретился с ранеными.
Раньше мы видели их только с высоты, когда проходили под крыльями санитарные поезда. Теперь они встали воочию: у одного перебинтована голова, у второго - рука, которую он поддерживал, как самую драгоценную ношу, третий опирался на самодельный костыль, болезненно морщась, неловко ступая. А в машинах лежали забинтованные по всему туловищу, хрипящие, спеленатые, словно куклы.
Наверное, да, конечно, их не упоминали в победных реляциях, а они сами, своей кровью, подчас жизнью, добывали эту победу не на всем фронте, а у "незнакомого поселка, у безымянной высоты". Но из их подвига складывался общий подвиг народа, из успеха на этой высоте - наша общая большая Победа.
Об этом думалось, когда мы стояли возле остановившихся машин с ранеными.
27 августа мы, наконец-то, добрались до места назначения. Начальник отдела кадров 1-го штурмового авиационного корпуса в тот же день под вечер представил нас командиру корпуса В. Г. Рязанову. Тот только что прилетел с передовой, но успел пообедать, когда мы пришли в штаб-квартиру. Генерал сидел без кителя, в одной сорочке, наслаждаясь коротким отдыхом. Это придало разговору несколько неофициальный характер. Узнав, что мы прибыли с высших тактических курсов усовершенствования командиров эскадрилий, он удовлетворенно завершил беседу:
- Это хорошо. Значит, вы с опытом летной работы. Назначим вас командирами эскадрилий. Давайте входите в строй. Время сейчас благоприятное: истребительная авиация врага противодействует незначительно, зенитная оборона тоже не так уж сильна. Действуйте.
Вестовой из штаба довел меня до полуразрушенного дома, в котором сохранилась одна комната. Здесь я и должен был переночевать.
Немного прибравшись, устроив что-то вроде постели, вышел на улицу, чтобы осмотреться, познакомиться с обстановкой, да и просто подышать прохладным вечерним воздухом. У соседнего большого лд.-шия, также сильно побитого, толпились летчики, механики, мотористы, солдаты аэродромной службы и довольно много местных жителей, главным образом пожилых женщин. А из окон лился мощный и очень знакомый бас:
Вдоль по Питерской,
По Тверской - Ямской...
Подошел ближе. "Ну, конечно же, пост Максим Дормидонтович Михайлов! Как не узнал сразу!" Какой-то летчик объяснил, что идет концерт московских артистов, уже пел Семен Иванович Козловский, выступали другие члены фронтовой бригады. Я попробовал проникнуть в этот необычный "концертный зал", но, увы, он оказался настолько переполненным, что пришлось остаться на улице.
Уже стояла звездная украинская ночь, теплая и относительно тихая. Ее тишину порой нарушал недалекий стрекот авиационных моторов-это наши "кукурузники" - самолеты У-2, или По-2 - улетали на боевое задание, да с далекой высоты иногда доносился протяжный и тяжелый рев немецких бомбардировщиков "хейнкелей", пробиравшихся в тылы советских войск.
Утром проснулся, едва проклюнулось солнце, и сразу отправился на аэродром. Там жизнь уже кипела. У стоянок "Ильюшиных" копошились механики, оружейники, ревели на все голоса моторы, по взлетному полю один за другим промчались два "Ила" и в мгновение растаяли в сумерке рассвета-ушли в разведку. Со стороны фронта отчетливо слышались орудийные раскаты передовая находилась совсем рядом: даже отсюда, с аэродрома, можно было наблюдать, как наши самолеты заходили на цель.
Нас, вновь прибывших, снова учили - дали по нескольку тренировочных вылетов.
Но вот настал день 3 сентября. Получили приказ: группе из двенадцати "Илов" под прикрытием шести истребителей "Як-1" атаковать станцию Борки. Ведущим группы назначили П.С. Сазанова, меня - его заместителем.
Мы с Павлом Сергеевичем Сазановым были старыми знакомыми: вместе учились еще в авиационном училище на заре своей летной жизни, потом на высших тактических курсах усовершенствования командиров' эскадрилий. Правда, он учился в другой группе и окончил курсы на несколько месяцев раньше меня. Теперь он был помощником командира полка по воздушно-стрелковой службе.
Волновался очень: как никак, а предстоял первый вылет. Именно боевой не для отработки фигур высшего пилотажа, не на штурмовку макетов, выставленных на учебном полигоне. Нас мог встретить мощный и действенный огонь зенитной артиллерии, могли перехватить вражеские истребители, наконец, кто-то из молодых летчиков мог оторваться от группы и ударить бомбами, снарядами, пулеметными очередями по своим-по пехоте, артиллерии, танкам. Все это так ясно вставало перед глазами, что не помню, как добежал до машины. Рядом оказался Павел:
- Все в порядке, Александр. Все будет в порядке. Волнение почти прошло, когда оказался на привычном месте и взялся за штурвал.
К цели подходили на высоте 1200'-1300 метров.
Земля почти не просматривалась: на ней полыхали пожары и дым ватным одеялом укрывал ее от взоров штурмовиков. Но и немецкие зенитчики не видели нас, могли ориентироваться только по звуку моторов. Я недоумевал: "Как можно при такой видимости, а точнее невидимости, отыскать цель".
Один за другим "Ильюшины" устремились и пикирование, открыв одновременно огонь из пушек и пулеметов. Где-то на высоте 600 метров я сбросил бомбы и тут же почувствовал, как вздрогнула машина. "Подбит!" молнией пронеслась мысль. Покачал крыльями и по радио передал:
- Товарищ ведущий. Я, кажется, подбит. На второй заход идти не могу.
- Доберешься до дома?
- Попробую.
- Дуй!
Мы твердо знали, что если повреждены шасси самолета, то ни в коем случае нельзя занимать летную полосу, а надо садить машину на брюхо где-нибудь рядом с аэродромом. Поэтому, подлетая к "дому", несколько раз проверил как выпускаются и убираются шасси и только после этого пошел на посадку.
Зенитный снаряд попал в левую часть центроплана: в нем зияла дыра примерно в квадратный метр.
Летчики, находившиеся на аэродроме, расспрашивали о бое, поздравляли с боевым крещением, говорили:
- Теперь ты на боевом курсе.
Земля под крылом
На том, своем первом, фронтовом аэродроме я встретил еще одного знакомого. Это был Владимир Петрович Шундриков - подполковник, заместитель командира штурмовой авиационной дивизии. Встреча оказалась довольно холодной - перекинулись парой ничего не значащих фраз и разошлись. "Ну, что же, - подумал я с некоторой обидой, - и такое бывает. Он большой командир и не всегда есть возможность потолковать с человеком, которого и знал-то раньше мельком. Так - шапочное знакомство".
Однако дело было, оказывается, совсем в другом. В 1936 году он командовал отрядом легкобомбардировочной бригады, а я только что прибыл из авиационного училища. Он и вводил недавнего курсанта в строй. У того же никак не ладилось с техникой пилотирования: то одно не так, то другое с ошибкой. Сколько ни бился командир, курсант оставался слабым летчиком. Это и вспомнил Владимир Петрович, увидя меня на аэродроме. Позднее, уже где-то в конце войны, он сказал в откровенном разговоре:
- Помнишь, обстановка была довольно напряженная, в частях не хватало людей или присылали таких, которых надо было еще учить да учить. Когда увидел тебя, подумал: "Опять "слабака" прислали, помучаешься с ним". Вот как можно ошибиться в человеке.
Итак, приказом командования меня назначили, командиром второй эскадрильи Киевского 66-го штурмового авиационного полка. Уже в первые дни я познакомился со всеми летчиками эскадрильи. По-моему, самым опытным из них был москвич Александр Овчинников. Спокойный, уравновешенный, он умел влиять на людей, которые иной раз горячились или впадали в панику, хорошо ориентировался на местности, боевую обстановку схватывал быстро и точно. Почти год он являлся заместителем комэска и я всегда был уверен, что он не подведет ни в каком случае.