Выделялся в эскадрильи также Евгений Бураков, которого поставили командиром звена. В некоторых боевых вылетах ему приходилось исполнять роль заместителя командира группы. Запомнились также Алексей Смирнов, Владимир Жигунов, Георгий Мушников, Николай Бойченко, старший техник лейтенант Трусов. Ни разу не подвел меня воздушный стрелок Сленко - коренастый здоровяга, энергичный и напористый; он выполнил более 50 6боевых вылетов и погиб в сентябре 1944 года под Сандомиром во время боевого вылета с командиром дивизии.
Моим первым наставником во фронтовых условиях стал штурман полка Николай Миронович Горобинский. С ним мы выполнили несколько полетов строем, он проэкзаменовал меня по знанию района полетов, инструкций и правил восстановления ориентировки.
Совпало так, что одновременно со мной с курсов усовершенствования командиров полков в дивизию прибыл Макаренко, и его направили командовать нашим полком. Я его знал по прежней армейской службе, и мы встретились как добрые знакомые.
До этого полком командовал Лавриненко. Я его уже не застал.
Назначение Макаренко в полк произошло после одного трагического случая.
Однажды полк получил боевой приказ: группой из восемнадцати "Илов" нанести штурмовой удар по резервам противника, состоящим из мототанковой группировки, в районе одного населенного пункта. Группу прикрывали десять истребителей "Як-1". Ведущим вылетел сам Лавриненко. Не разобравшись как следует в навигационной обстановке, не сориентировавшись, он не смог вывести группу на цель. "Ильюшиных" перехватили "мессершмитты". Они отсекли "Яки" и, воспользовавшись замешательством ведущего, отдельных летчиков, расстроили боевой порядок штурмовиков, начали атаковать их поодиночке. В итоге группа потеряла четырнадцать машин. Был сбит и сам Лавриненко.
Заместителем командира полка по политической части был майор Константинов, начальником штаба - ветеран полка Спащанский, инженером полка - Котилевский, начальником связи - Макеев.
Служили в полку более десяти девушек. Они работали в спецслужбах, устанавливали часы, воздушные баллоны, занимались укладкой и переукладкой парашютов, работали на наземных радио - и телефонных станциях. Надо сказать, что трудились они самоотверженно, не жалея себя, и летчики, весь полк относились к ним с большим уважением. Конечно, среди них попадались две-три такие, которые жили по принципу "война все спишет". Как говорится, в семье не без урода.
Мы близко сошлись с командиром первой эскадрильи Николаем Евсюковым. Он привлекал к себе цельностью натуры, устремленностью во всех делах, твердостью характера.
Конечно, летчики, воздушные стрелки, техники и другие не сразу признали нового командира эскадрильи. В ответ на мои отдельные требования иные ворчали: "Ну, и что из того, что имеет большой опыт летной работы. Так ведь это в школе, в училище, а не па фронте. Посмотрим, каким командиром он будет в бою, а на земле каждый командовать умеет".
В одно утро, ожидая приказа о вылете, все летчики эскадрильи устроились на пожухлой траве аэродрома, вели неторопливый разговор обо псом и ни о чем.
Кто-то спросил:
- Товарищ командир, а вы сами откуда родим?
- Из Удмуртии. Слышали о такой?
- Из Удмуртии...
Раздался оглушительный смех. Я растерялся; никак не ожидал, что мой ответ вызовет такую бурю восторга.
- Так мы же земляки! - раздались восклицания. - Конечно, земляки! Да еще какие!
- Товарищ командир, а может, вы и в Ижевске были?
- Был. И работал там, на машзаводе, учился в техникуме.
И снова хохот покрыл мои слова. Глядя на мое недоумевающее лицо, Александр Овчинников поднял руку, требуя тишины:
- Александр Андреевич, ведь многие из нас были недалеко от Ижевска в запасном авиационном полку, там переучивались на "Илах". Да и в полку таких много.
Наперебой начали вспоминать о далекой Удмуртии, о том, как жили в землянках на аэродроме, как по ночам ходили на колхозное поле, чтобы надергать репы или нарвать огурцов.
Не знаю, кто и по какому поводу (наверное, в связи с возрастом как-никак, а мне было уже тридцать шесть и многие годились в сыновья) назвал меня Батей. Сперва так звали в эскадрильи, а потом и во всем полку до самого конца службы. Даже сейчас нет-нет да в переписке снова появляется это слово:
- Батя сказал...
- Батя приказал...
14 сентября я получил задание: группой из двенадцати "Илов" вылететь в район юго-западнее Харькова, где-то там, у Новой Бодолаги, находились резервы гитлеровцев. Моим заместителем полетел Александр Овчинников. Взлет и сбор группы прошли нормально. Легли на курс. Вскоре под нами проплыл недавно освобожденный Харьков. И вот, не долетая шести - восьми километров до линии фронта на высоте восемьсот-девятьсот метров, у моей машины внезапно обрезал, отказал мотор. Я начал терять высоту.
- Овчинников! - вызвал по радио своего заместителя. - У меня отказал мотор. Выходи вперед, веди группу на задание! Иду на вынужденную посадку.
Со снижением развернулся левым разворотом в нашу сторону. Самолет Овчинникова, выйдя из второй, задней шестерки штурмовиков, занял мое место во главе группы. Я же выбирал место, где можно было сесть, не повредив машины. Вот впереди показалось поле, по которому тут и там были разбросаны копны убранного хлеба, а немного в стороне раскинулось довольно большое село. "Место подходящее, - подумал я. - Копны для "Ила" - не помеха". Одно тревожило не успел сбросить бомбы: если посадка окажется неудачной они могут взорваться, могут рвануть и реактивные снаряды (эресы). Осторожно, еще раз проверив, убраны ли шасси, спланировал на посадку и облегченно издохнул, когда самолет, вспоров брюхом длинную полосу жнивья, замер на месте. Бомбы не только не взорвались, но ни одна даже не сорвалась. Лишь один реактивный снаряд под левой плоскостью cлетел с направляющей рейки, однако его ветрянка не успела свернуться и он не встал на боевой взвод.
Мы с Саленко вылезли из машины, осмотрели ее со всех сторон - видимых повреждений не было
- Надо идти в село, - сказал я. - Авось телефон там есть, удастся сообщить на аэродром о посадке.
-Вряд ли, - усомнился стрелок, - район недавно только освобожден.
Он оказался прав. Никакой связи в полупустом селе и в помине не было. Решили заночевать в одной из хат, а утром, оставив Саленко у самолета, поймал попутную автомашину: шофер, на счастье, ехал почти до самого нашего аэродрома.
Через два часа мы уже были в Мерефе - крупном, железнодорожном узле под Харьковом, полностью разрушенном гитлеровцами. Отступая, они рвали железнодорожное полотно и делали это по-немецки методически и, можно сказать, аккуратно: на стыке рельсов прикрепляли пирокселиновую шашку и взрывали, в результате концы обоих рельсов обрывались примерно на полметра.
Проехали Харьков. Город стоял в развалинах и пепелищах, все мосты были взорваны, их обнаженная исковерканная арматура скрежетала под порывами ветра, улицы были завалены остатками зданий, взорванных фашистами. В центре города увидели необыкновенный рынок: стояло несколько ларьков и в них какие-то подозрительного вида личности торговали столь же подозрительными самодельными пряниками, леденцами, пивом и разным барахлом. Решили взять бутылку пива, но оно оказалось такой бурдой, что даже при всей нашей жажде пить его было невозможно.
К вечеру я добрался до аэродрома и доложил командованию о случившемся. На другой день вместе с техником мы уже были на месте вынужденной посадки, а 17 сентября снова вылетел на боевое задание, правда, на другом самолете.