Через эту же точку прошёл мой клинок — и броня на его груди разошлась ровным, аккуратным разрезом, словно её не ковали, а чертили на бумаге. Он даже не успел понять, что произошло.
Я шагнул в сторону, разворачиваясь вместе с ним, и первая тридцатка уже была не боевой единицей, а мешаниной из людей, пытающихся не упасть, не наступить на соседа и одновременно понять, почему их оружие перестало работать.
Сзади вновь ударила магия.
Огненный сгусток, сплетённый грубо, но мощно, ударил мне в спину. На долю секунды доспех вспыхнул изнутри мягким золотистым светом, как будто кто-то провёл по нему тёплой ладонью.
Жар я ощутил только как лёгкое покалывание под рёбрами. Часть огня полезла под кожу, попробовала зацепиться, но и её встретил всё тот же новый центр тяжести внутри — якорь, сдерживающий чужую силу и перерабатывающий её в свою.
Я поднял взгляд и нашёл глазами того мага.
Он уже поднимал руки для следующего заклинания.
Не успел.
Клинок коротко дрогнул в моих руках — и между нами будто натянули невидимую струну. Мага чуть качнуло, он схватился за грудь, попытался вдохнуть — и осел на колени, прежде чем понял, что именно сейчас с ним произошло.
С тридцаткой мы закончили быстро.
Они падали не красиво, не медленно, не с трагическим кино-замедлением. Просто теряли опору, силу, дыхание. Кто-то успевал отступить на шаг-полтора, кто-то бросал оружие и пытался уйти в сторону. Но пространство вокруг меня всё равно очищалось — не потому, что я гнал их прочь, просто очень быстро вычищал те варианты, где они могли достать меня.
Я даже не вспотел.
— Я пришёл за вашим командиром, — напомнил я вслух, когда на земле остались одни стонущие и те, кто делал вид, что мёртв. — Где он?
Ответом было зло и нервное:
— Вторая линия! Вперёд!
Вторая сотня шла уже иначе.
Не строем «рассыпаться и задавить», а более собранно. Они растянулись дугой, пытаясь обхватить меня с флангов. В центре — тяжёлая пехота, по краям — щитоносцы и несколько десятков лучников, которые держались чуть позади.
Сзади уже выдвигались кавалеристы — я слышал глухой, нарастающий грохот копыт.
Неплохо, с головой у кого-то всё ещё в порядке.
Я чуть сместился вперёд, чтобы не дать себя прижать к тому месту, где уже валялись их первые товарищи. Меньше трупов под ногами — меньше риска поскользнуться на чём-то лишнем. Банальная, но важная мысль.
Сотня приблизилась на дистанцию удара — и сплошная линия стали хлынула ко мне.
На этот раз я не стал ждать, пока они окружат.
Шаг влево — меч проходит почти горизонтально, низко, задевая щит первого и край доспеха второго. Оба падают, опрокидывая следующих.
Шаг вперёд — короткий тычок в центр группы, как будто я ткнул пальцем в карту. В этом месте сразу образовалась дыра: трое пошли назад, один вперёд, так и не найдя опору.
Удар по голове сверху — я чуть наклоняю клинок, и удар сам уходит в сторону, скользя по лезвию, не находя ни зацепа, ни сопротивления.
Сбоку пытаются зайти двое — лезвие делает полукруг, как будто отсекает лишние ветки, и пространство слева очищается.
Доспех время от времени звенит от ударов — коротко, сухо.
Кто-то пытается ткнуть меня копьём в бок — древко ломается пополам, наконечник разлетается искрами.
Кто-то попадает мантией пламени — огонь расходится по пластинам и гаснет, как вода на горячем камне.
Я двигаюсь медленно — не потому, что не могу быстрее, просто незачем.
Каждое лишнее движение — это пустая трата сил.
Каждый неверный шаг — шанс на случайность, а случайности мне сейчас не нужны.
Они всё ещё верили, что числом можно переломить.
Я чувствовал это по их напору, по крикам, по тому, как плотнее сжималось кольцо вокруг.
Проходит пять минут, десять.
Сотня постепенно превращается не в строй, а в распадающийся круг, где каждый уже дерётся за себя. Связь рвётся — и вместе с ней уходит уверенность.
Сзади, наконец, набирает ход кавалерия.
Я слышу копыта, чувствую вибрацию земли, вижу краем глаза, как выстраивается клин.
Они всё ещё думают, что смогут меня снести.
Отлично.
Когда первая линия всадников входит в зону поражения, я не атакую их — это был бы идиотизм, лезть клинком на грудь скачущей лошади.
Я просто делаю шаг вправо и слегка опускаю меч.
Лошадь, несущаяся впереди, пытается увернуться от того, что не видит, но ощущает — звери чувствуют опасность лучше людей. Она делает полушаг в сторону — и врезается в соседа. Тот, в свою очередь, отшатывается, теряет опору… и клин разваливается сам по себе.