Шаг за шагом приходило то, чего не было в бою.
Усталость.
Не резкая, не обвалом — а как вода, медленно поднимающаяся из-под пола.
Сначала — тяжелеют ноги.
Потом — дыхание становится чуть глубже.
Потом — руки начинают отзываться лёгким ноющим ощущением, как после долгой тренировки.
Доспех честно держал форму, якорь внутри продолжал работать ровно.
Но тело всё равно напоминало: ты не машина, не забывай.
Я шёл, и мысли двигались примерно в том же темпе.
Медленно, тяжело, но без остановок.
Война стала личной давно.
Где-то в мёртвых мирах, где в меня кидали чудовищ только ради того, чтобы посмотреть, выдержу или нет.
Условность «человечество против абстрактного зла» давно сменилась конкретикой: я против тех, кто решил использовать душу как расходник.
Абсолют.
Первородные.
Теперь Черновы.
Они разные, но у всех один и тот же почерк: «мы выше, мы знаем, как правильно, вы — просто материал».
Раньше я просто ломал те куски системы, которые стояли перед носом.
Теперь приходилось ломать тех, кто эту систему обслуживал и от неё кайфовал.
Сын Чернова был не последней целью.
Просто ещё один шаг по лестнице, по которой давно нельзя идти обратно.
Я поймал себя на честной мысли: да, я стал угрозой.
Не только для врагов.
Для всех.
Человек, который может в одиночку вырезать лагерь почти в две тысячи человек и вернуться домой пешком, — это не просто защитник города. Это инструмент, от которого нормальные люди предпочли бы держаться на расстоянии.
Внутри якорь бил ровно и спокойно, как второй пульс.
Эфирное тело шевелилось, отзываясь на каждый шаг.
Раньше я думал о силе как о ресурсе: чем больше, тем лучше.
Сейчас всё чаще ловил себя на другом: чем больше, тем аккуратнее нужно с ней обращаться. Не потому что жалко врагов, а потому что любой лишний шаг в этом направлении делает тебя всё менее похожим на человека.
Я усмехнулся.
Глубокая философия, конечно, для человека, который только что устроил полчаса резни из-за одного имени.
Впереди показались стены.
Наш город — не самый большой, не самый богато одетый, но… мой.
Наш.
По мере приближения к воротам шум становился привычнее: голоса, стук, лай собак, звон железа. Жизнь, которая продолжалась здесь, как будто где-то в сорока километрах не лежит целый лагерь мёртвых.
В этом всегда было что-то неправильное и правильное одновременно.
Перед воротами я замедлил шаг.
Не потому что не мог идти дальше — просто рефлекторно: нужно было собрать остатки мыслей в кучку перед тем, как снова надеваешь маску «лидера».
И в этот момент, краем зрения, я увидел движение у леска, чуть в стороне от дороги.
Тень.
Силуэт.
И — на долю секунды — вспышка ярко-синих глаз.
Таких, которые я уже видел недавно.
Таких, от которых кожа помнит странный холод.
Я остановился, всматриваясь в густую зелень.
Там — ничего.
Только ветви, немного игривый ветер, играющий с листвой. Ни ауры, ни явного магического следа. Пусто.
Я фыркнул.
— От усталости ещё и мерещиться начнёт… прекрасно, — пробормотал я вполголоса.
Стражники на воротах, кажется, решили, что это не им адресовано, и сделали вид, что ничего не слышали.
Я подтянул плащ, поправил ремень с клинком и прошёл внутрь.
Город выдохнул мне навстречу.
А я, наконец, позволил себе вдохнуть поглубже.
Штаб после Ростова жил как после пожара: стены целы, люди на местах, даже порядок какой-то есть — но воздух всё равно пахнет гарью и усталостью. Я сидел за столом, пытался заставить себя читать доклады, а мысли снова и снова цеплялись за одно и то же: слишком быстро всё разгоняется. Вчера — царь. Сегодня — Чернов. Завтра, кажется, сама земля начнёт требовать отчёта.
Дверь распахнулась без стука. Не потому что хамство — потому что так входят, когда речь не о «можно», а о «сейчас».
— Доклад с внешнего кольца, — сказал связной, и по голосу было понятно: он бы предпочёл принести плохую новость о налогах, чем то, что сейчас скажет. — Дозор с юго-востока. Они… видят движение.
— Чернов? — спросил кто-то из офицеров, ещё до того как я поднял взгляд.
Парень сглотнул.
— Не похоже.
И вот это уже стало интересно. Черновы были слишком привычной бедой: грязной, наглой, человеческой. С ними всё понятно — жадность, власть, страх, интриги. А «не похоже» в нашем мире обычно означало «потом будешь жалеть, что спросил».