— Один человек?! — рыкнул он. — Один?!
Офицер отступил на полшага. Остальные в кабинете замерли, как мебель.
Чернов сделал пару шагов, опёрся ладонями о стол, наклонился к карте.
— Значит, он решил, что может кусаться, — прошипел он. — Значит, ему мало.
Он поднял голову, и я увидел его глаза. И мне понадобилось мгновение, чтобы понять, что именно в них не так.
Они были… чёрные.
Не «темные от злости». Не «зрачки расширены». А именно чёрные, полностью. Без белков. Без привычной человеческой границы.
Я не пошевелился. Просто смотрел, как смотрят на новый вид оружия.
Чернов продолжал говорить, не замечая, что его лицо стало чужим.
— Я уничтожу этот город и этого выскочк! А когда он исчезнет, — добавил Чернов, — я захвачу этот мир. Мне нужно больше энергии душ. Больше. Я верну свою силу.
Энергия душ.
Я медленно выдохнул, и в груди поднялось знакомое, неприятное чувство — как когда видишь правильную деталь на неправильном месте. Как болт не из того металла в ответственной конструкции. Он вроде держится… пока не рванёт.
— Очень интересно, — сказал я вслух. — Кто же ты такой, Чернов?
Он, конечно, не слышал. Но мне и не нужно было, чтобы слышал. Мне нужно было понять.
Теперь у меня было два фронта: внешний — войска и политика, и внутренний — вопрос, который нельзя игнорировать. Потому что если Чернов не просто амбициозный родовитый ублюдок, а носитель чего-то ещё… тогда эта война может закончиться не там, где я её планирую.
Я отключил экран. Свет погас, и кабинет снова стал обычным. Стол, документы, тишина. Только эта тишина больше не казалась мирной. Она была как пауза перед ударом.
Я подошёл к окну. Вдалеке над полями тянулись тонкие полосы пыли — где-то шли колонны. К нам. Вопрос был не «придут ли», а «сколько успеем снять по дороге».
Я усмехнулся. Без радости.
— Отлично, — повторил я уже себе. — Не дадим им дойти до наших стен. По крайней мере большинству.
И в этот момент я понял: Чернов сделал ещё одну ошибку. Он решил, что я буду ждать его на стенах. Что я буду обороняться, держать купол, считать стрелы.
А я давно перестал играть по чужим сценариям. Подобный исход мы предполагали ещё при строительстве города и создании своей армии.
Я повернулся от окна, взял со стола папку, которую оставил разведчик, и пошёл к двери.
Работа начиналась.
Ночь выдалась тихой.
Слишком тихой для того, что должно было случиться.
Десять армий встали на ночёвку почти синхронно — как будто кто-то сверху поставил им таймер. Лагеря разворачивались грамотно: ровные линии палаток, вынесенные вперёд часовые, охранные контуры, слабые, но многочисленные магические узлы. Не элита — но и не сброд.
Я смотрел на них через наблюдательные артефакты и ловил себя на странной мысли:
эти люди даже не понимают, что уже проиграли.
— Докладывай, — сказал я, не отрывая взгляда от экранов.
Временный начальник разведки стоял по стойке «смирно», будто это могло что-то изменить.
— Все армии на месте. Командование подтверждено. Центры управления — стандартные: штабная палатка, ритуальный круг, узел связи.
Я кивнул.
— Начинаем.
Я не стал говорить длинных речей.
Люди, которых я отправлял, не нуждались в мотивации.
— Цель — офицерский состав, — сказал я спокойно.
— Тихо, если получится. Быстро — в любом случае.
— Солдат не трогать, если не мешают.
Я сделал короткую паузу.
— Лагерь Чернова не трогать. Повторяю: вообще.
Подтверждения пришли одно за другим.
Короткие импульсы.
Никаких слов.
Я остался один с экранами.
Они вошли красиво.
Чисто.
Почти идеально.
Небольшие группы — по три-пять человек — появлялись на краю каждого лагеря, словно сами тени решили проверить, кто здесь главный. Часовые исчезали быстро. Без криков. Без суеты. Один вдох — и пустота на месте человека.
Я видел, как гаснут первые сигналы тревоги. Как рвутся связующие нити между узлами. Как ритуалисты вдруг начинают нервничать, не понимая, почему плетения «плывут».
Так и должно быть, — подумал я.
Но война никогда не идёт по плану полностью.
В третьем лагере всё пошло не так.
Один из офицеров оказался не идиотом.
Он проснулся не от шума — от ощущения. Старый ветеран, прошедший не одну резню. Он успел выкрикнуть команду, прежде чем ему перерезали горло.
Тревога поднялась мгновенно.