— Тогда мы будем работать по-другому, — сказал я и ткнул пальцем в экран с колонной Громова. — Вот эти — единственные, кто сейчас представляет угрозу. Остальные — шум.
Заместитель Нины молча записал.
А я, глядя на картинку десяти лагерей, впервые ясно понял одну вещь: я убрал не командиров.
Я убрал им будущее, в котором они могли бы быть армией.
К полудню у них начались совещания.
Я это видел почти в прямом эфире — не потому что мы слушали разговоры (хотя, честно, кое-где и слушали), а потому что поведение людей одинаково в любых мирах, когда у них заканчивается опора.
Сначала они бегают. Потом собираются в кружки. Потом выбирают самого громкого и делают вид, что он главный. Потом начинают его ненавидеть, потому что он не может решить то, что решить нельзя.
В лагере номер два младшие офицеры собрали “совет”. Пять человек, все в разной броне, все с разными гербовыми лентами. Видно было: каждый от “своего” отряда. Они стояли у перевёрнутого стола, на котором обычно лежала карта.
Теперь там не было карты. Только грязь.
Один из них — высокий, с щетиной и резким подбородком — тыкал пальцем в землю, будто рисовал маршрут.
Другой — худой, нервный — отмахивался, разводил руками. Третий вообще молчал, но держал ладонь на рукояти меча, как будто готовился не к спору, а к дуэли.
Через минуту они начали орать.
Я не слышал слов, но видел по губам: “приказ”, “ответственность”, “Чернов”, “позор”, “кто ты такой”.
Классика.
В лагере номер четыре попытались привлечь магов. Там было особенно смешно: младший командир — человек в простой броне — пытался “назначить” главного мага ответственным за строй.
Маг смотрел на него как на мусор.
Потом сделал короткий жест рукой, и воздух вокруг младшего офицера дрогнул — не удар, не заклинание, а демонстрация: “Я могу тебя убить, даже не напрягаясь”.
Глава 15
Офицер отступил. Маги развернулись и ушли в сторону, в свой отдельный круг, где они стояли и что-то обсуждали между собой. Видно было: они тоже не знают, что делать. Но признавать власть “обычных” они не будут никогда.
И в этот момент армия окончательно перестала быть армией.
Она стала кучей отдельных групп: пехота отдельно, кавалерия отдельно, маги отдельно, обоз отдельно. Никто никого не слушает, но все держатся рядом, потому что вокруг — неизвестность.
Самое неприятное для них было не отсутствие командиров.
Самое неприятное — ночь.
Я видел это в глазах солдат. Особенно у тех, кто утром нашёл штаб и понял, что “это” может повториться.
Они начали шептаться, показывать на лесопосадку, на холм, на темные пятна. Любой шорох становился угрозой.
И страх начинал есть дисциплину.
В лагере номер пять этот страх вылился в попытку “показать силу”. Они устроили казнь. Поймали двоих дезертиров, которые пытались уйти в сторону леса, и поволокли на середину.
Я не увидел самой казни — камера была в другом секторе, и, честно, мне не хотелось смотреть. Но я увидел другое: как часть солдат отворачивается. Как часть наоборот смотрит слишком внимательно. Как после этого никто не стал дисциплинированнее — все просто стали злее.
Злость в армии без головы — это не оружие. Это болезнь.
Две армии, которые решили уйти домой, сделали это примерно одинаково.
Они не бежали. Они уходили организованно, будто всё так и было задумано. Сжигали лишнее, чтобы не оставлять врагу. Уводили обоз. Не шумели.
Я поймал себя на уважении. Не к их “смелости” — к их выбору.
Солдаты не обязаны умирать за чужие амбиции. Особенно когда амбиции уже трещат.
Две другие армии — те, что разваливались в панике, — выглядели мерзко. Там уже начинались драки за еду, за лошадей, за место в обозной колонне. Люди, которые вчера называли себя “воинами Империи”, сегодня становились просто голодными мужчинами с оружием.
И на фоне всего этого лагерь номер семь двигался.
Громов вывел своих людей из лагеря в колонну. Не идеальную, но рабочую. Он поставил впереди разведку. Он расставил по краям лучников. Он держал магов ближе к центру, но отдельно — видно, что он либо договорился с ними, либо просто дал им то, что они любят: свободу в обмен на порядок.
И самое важное — он дал армии простую мысль:
“Мы идём. Потому что стоять — значит умереть ночью.”
Это работало.
Я смотрел на колонну, которая уверенно ползла по дороге, и чувствовал неприятное уважение к человеку, которого даже не знал.
— Этот Громов… — сказал я, не глядя на заместителя Нины.
— Да?
— Он может стать проблемой, если выживет.