«Вот это — моё. Не стены. Не переговоры. Вот это».
Такое странно признавать самому себе.
Город я построил. Город я защитил. Я даже начал верить, что могу быть тем, кто держит его на плечах и не ломается.
Но внутри всегда оставалось что-то, что скучало по простому: увидеть цель — выбрать момент — ударить так, чтобы всё стало ясно.
В городе всё было сложно. Потому что у города есть лица. Есть дети, есть женщины, есть старики, есть те, кто верит, есть те, кто боится, есть те, кто просто хочет жить и не задаёт вопросов.
А в поле — только армия.
Оружие, которое идёт разрушать.
Ветер тянул от них гарь и пот. Смешной, но честный запах: страх всегда пахнет потом, даже если люди называют его «дисциплиной». Я слышал гул колёс за несколько километров. И иногда — короткие отрывистые команды. Слова не доходили, но тон доходил прекрасно: нервный, злой, натянутый.
Чернов ушёл. Не убежал — ушёл. Сдержанно, холодно, как человек, который не признаёт поражений, но умеет временно отступать.
И это было правильное решение.
Потому что если бы он остался ещё на пару волн — город мог бы не выдержать.
И я мог бы не выдержать.
Но он ушёл.
Значит, следующий бой будет на моих условиях.
Я смотрел на следы и думал без привычной тяжести: у меня наконец-то есть время. Не для переговоров. Для охоты.
И где-то на границе этой мысли у меня даже мелькнула усмешка — тихая, неприятная:
Чернов думает, что спас себя от поражения, уйдя от стен.
Не понял главного.
Он увёл армию из-под купола.
Из-под города.
В поле.
Туда, где я перестаю быть хозяином и снова становлюсь тем, кем был изначально, когда первый раз выжил в чужом мире, не имея ничего, кроме злости и пары правильных решений.
Туда, где я умею лучше всего.
Я шёл, не ускоряясь.
Пусть привыкают к мысли, что от меня нельзя просто уйти.
Я догнал их к вечеру.
Не вплотную — на расстоянии, где видно и слышно, но где ты ещё не становишься частью их мира. У армии есть своя атмосфера: гул, запах, движение, как у огромного зверя. Подойдёшь слишком близко — и зверь почувствует, что ты его щекочешь. А я не хотел щекотать.
Я хотел смотреть.
И я смотрел.
Армия Чернова шла неровно, хотя внешне пыталась держать форму. Колонны вытягивались, потом сжимались, потом снова вытягивались — как дыхание человека, который вроде бы уже убежал от опасности, но всё ещё не верит, что жив.
Солдаты были разными.
Одни — злые. Настоящая злость, тупая и тяжёлая: «почему нас заставили отступать», «почему мы не добили», «почему этот город не сгорел».
Такие идут, сжимая копья до белых пальцев. Они опасны не умением, а тем, что им всё равно, куда ты их бросишь — они готовы ломиться лбом.
Другие — испуганные. У них злость не держалась, как у первых. Она стравливалась в страх: «мы туда не вернёмся», «он там не один», «он сам как осадное орудие».
Они постоянно оглядывались, даже не понимая, что ищут. Им казалось, что опасность обязательно должна быть видимой. А если она невидима — значит, ещё хуже.
Третьи были пустые.
Самое неприятное состояние, если честно. Пустота не кричит и не бежит. Пустота просто идёт.
Эти шли как люди, которым всё равно, чем закончится. Они делали шаги не потому, что хотят, а потому, что так проще, чем остановиться и подумать.
Именно из таких потом получаются либо самые верные, либо самые опасные — потому что их можно толкнуть в любую сторону.
Я не лез в их головы. Мне не нужно было знать каждого.
Мне нужно было почувствовать общее.
А общее было простое: эта армия не понимала, куда идёт.
Она шла по инерции.
Инерция — плохая вещь для войны. И прекрасная — для охоты.
Ветер иногда доносил обрывки разговоров. Я не подкрадывался, не слушал специально. Они сами говорили громко — так говорят люди, которые хотят убедить себя.
— Почему мы отступаем?! — гаркнул кто-то у переднего фургона. Голос молодой, злой. — Мы же почти продавили! Ещё бы пару часов!
— Ещё бы там пару часов — и ты бы уже лежал, — ответили ему устало. — Ты видел их узлы? Ты видел, какие он стрелы запустил? У тебя мозги есть?
— Он нас бросил? — спросил кто-то другой, тихо, почти как ребёнок. — Чернов… он что, правда нас бросил?
— Не говори так, — шикнули. — За такие слова язык вырвут.
— Лучше бы мы сдохли под стенами, — пробормотал третий голос, уже не злой и не испуганный. Просто пустой. — Хоть понятно было бы, за что.
— Заткнись, — ответили ему. — Живой — значит, повезло.