Я смотрел на дорогу и ловил себя на мысли, что устал не от боя. Бой понятен. Устал от роли последней инстанции. Вчера ты просто отбиваешься, сегодня — тебя спрашивают, кто будет императором, а завтра — почему у неба такой цвет и кто должен за это отвечать.
Мы шли на машине, без парада. Обычный маршрут, обычная пыль на стекле, обычные кочки. Марина рядом молчала — она умела молчать так, чтобы в этом не было обвинения, а было место для мысли. Я ценил это.
Я уже собирался сказать что-то вроде «как хорошо, что в Ростове хотя бы люди с головой», когда сзади поднялась другая машина. Не догоняла — догоняла быстро, с тем самым темпом, который выбирают, когда новости не терпят.
Я ещё не видел, кто внутри, а якорь в груди уже дёрнулся коротко, словно кто-то задел струну. Не больно. Просто сигнал.
Машина остановилась рядом, дверь открылась, и Нина шагнула на дорогу. В её лице было то редкое выражение, которое я видел за последние месяцы всего пару раз: не тревога и не злость — собранная настороженность, когда человек держит себя в кулаке, чтобы не сорваться.
— У тебя есть минута? — спросила она вместо приветствия.
— Да хоть две, — ответил я и уже понял, что до Ростова мы сегодня не доедем.
Нина подошла ближе, будто не хотела, чтобы её услышали лишние уши. Хотя вокруг кроме дороги и ветра никого не было.
— Челябинск. Дворец Чернова. В кабинете… взрыв. После — энергетические всплески. Маги говорят, что это не похоже ни на нашу магию, ни на артефакты, ни на ритуальные закладки. Оно… чужое.
Я поднял бровь.
— Чужое — это когда плохо пахнет или когда мир начинает вести себя как в чужой сказке?
— Второе, — сухо сказала Нина. — И ещё: людей к дому подпускать не получается. Они пробовали зайти — что-то их давит, сбивает ориентиры. Один сказал, что на секунду увидел… отверстие. Как будто в комнате открывается не окно, а… дверь.
Марина тихо выдохнула.
— Портал? — спросила она.
Нина кивнула.
Я посмотрел на дорогу вперёд — туда, где должен был быть Ростов и все эти разговоры о власти, ответственности и «как же так получилось». Потом посмотрел назад, в сторону Челябинска.
В груди снова дёрнулась струна. Я узнал это чувство. Не страх. Не предчувствие. Неприятное узнавание, как когда слышишь знакомый скрип двери в доме, где давно никто не живёт.
Я почесал переносицу и сказал то, что уже вертелось на языке:
— Если это ещё одна его тайна — лучше вскрыть сейчас, чем потом разгребать город.
Нина не улыбнулась, но в глазах мелькнуло облегчение: решение принято, можно действовать.
Я повернулся к водителю.
— Разворачивайся. На Челябинск.
Марина посмотрела на меня внимательнее.
— Ты уверен?
— Я не уверен. Я просто не хочу проснуться завтра и узнать, что у нас в тылу появилась дыра в стене мира.
Мы тронулись. Ростов остался где-то на линии горизонта, как недописанное предложение.
Челябинск встретил нас не стенами и не людьми — тишиной.
Не той тишиной, когда город спит. И не той, когда город боится. Это была тишина, в которой слышно, что все стараются не делать лишнего вдоха.
Ворота открылись без вопросов.
Никаких «кто такие», никаких проверок, никаких задержек. Слишком гладко. Я давно заметил: когда власть меняется резко, первое время все начинают выполнять приказы так, будто это единственный способ выжить.
Стража на воротах увидела меня — и не выпрямилась, не бросилась приветствовать, не начала изображать лояльность. Они просто смотрели.
С надеждой. С опаской. И — что хуже — без вопросов.
Я поймал себя на раздражении: так смотрят не на человека, так смотрят на инструмент, который должен решить проблему.
Я стал последней инстанцией. И мне это не нравилось.
Мы въехали внутрь. Люди расступались. Кто-то кланялся, кто-то делал вид, что занят делом, чтобы не встречаться взглядом. У города был тот самый вид, когда все делают привычные движения, но внутри держат ухо открытым: вдруг сейчас начнётся что-то ещё.
И чем ближе мы подъезжали к дворцу Чернова, тем сильнее я чувствовал… липкость.
Не зло. Зло я умею различать — оно горячее, острое, пахнет намерением. Это было другое. Как будто пространство рядом с домом смазали чем-то невидимым и неприятным. Хочется отдёрнуть руку, хотя рукой ты ничего не трогал.
Якорь тяжело потянул вниз, словно новый центр тяжести в груди пытался сказать: «Не подходи».
И в этом было самое противное: якорь обычно стабилизировал. А тут — реагировал.