«Посторонних». Хорошее слово. Тёплое. Безопасное. Им можно назвать кого угодно, не называя настоящей причины.
В зале не стало громче. Никто не поддержал. И никто не возразил. Они ждали, чем закончится. Ждали, как всегда.
Я не ответил сразу. Просто посмотрел на него — спокойно, без угрозы. Пусть сам услышит тишину между нами.
— Если тебя успокоит, — сказал я, — я не пришёл за креслом. И не пришёл за титулом. Я пришёл закрыть войну.
Слова были простые, но эффект заметный. Потому что «закрыть войну» — это не то, что обычно говорят на советах. На советах говорят: «урегулировать», «обсудить», «пересмотреть». А я сказал по-человечески.
Мужчина чуть кивнул, будто принял это как компромисс. И сел. Он сделал свою попытку. Теперь мог потом говорить: «я возражал».
И тогда поднялась Марфа Васильевна.
Она не встала резко. Она просто поднялась так, что зал сам замолчал. Без команд. Без угроз. Вот что такое власть, когда она настоящая: людям не нужно объяснять, что надо молчать. Они молчат сами.
— У нас нет времени на ваши привычные танцы, — сказала она. Голос у неё был не громкий. Просто такой, что его слышно даже тем, кто притворяется глухим. — Империя лишилась власти. Вчера — по факту. Сегодня — юридически. Завтра, если мы продолжим играть в титулы, она лишится и городов.
Она обвела взглядом зал — и взглядом этим можно было прибить к стене.
— Первый император… Романовский… недееспособен.
Слова упали, как камень в воду. В зале кто-то шевельнулся, кто-то поправил рукав, кто-то вдохнул слишком глубоко. Вопросов не задали — потому что боялись услышать ответ.
— Чернов, — продолжила Марфа, — мёртв.
Вот тут уже послышался шум. Не голоса — дыхание. Кто-то пробормотал что-то, кто-то перекрестился по старой привычке. Кто-то сделал вид, что это его не касается, но я видел, как у него дрогнули пальцы.
— Следовательно, — Марфа сделала паузу, — мы выбираем нового правителя.
И вот тут они ожили.
Они начали говорить одновременно, будто их держали на поводке, а поводок отпустили.
— Мой род держал границы…
— У нас армия…
— Мы строили дороги…
— Мы всегда были опорой…
— По праву старшинства…
— По праву силы…
— По праву крови…
И всё это — в один голос. Без смысла. Слишком быстро. Слишком жадно.
Я молча наблюдал и чувствовал, как у меня внутри поднимается усталость. Не от шума. От того, насколько это жалко.
Марфа выдержала ровно столько, сколько нужно, чтобы показать всем: она дала им шанс. И потом рявкнула так, что даже стены отозвались:
— А ну заткнулись все! Устроили тут базар!
Тишина упала мгновенно. Словно кто-то выключил звук. Вот это мне понравилось. Не её грубость — результат.
Марфа шагнула вперёд, опёрлась ладонями о край стола и наклонилась.
— Где были ваши амбиции, когда Чернов захватывал власть?! — спросила она.
И снова тишина. Но уже не удобная. Неловкая.
Кто-то попытался открыть рот, потом закрыл. Кто-то пробормотал:
— Обстоятельства…
— Мы не знали…
— У нас не было возможности…
Марфа кивнула, будто услышала.
— Вы проявили характер, когда приняли нового императора и его правила, — сказала она. — И не потому, что он был достоин. А потому, что вы его боялись.
Она ударила ладонью по столу — не сильно, но достаточно, чтобы звук разошёлся.
— Как может трус править империей? Куда придёт народ, которым управляет трус?!
Кто-то дёрнулся на слове «трус», будто его ударили по лицу. И это было правильно. Потому что Марфа говорила не про одного Чернова. Она говорила про весь зал.
Один из глав родов — молодой, гладкий, с лицом человека, которому всю жизнь открывали двери — не выдержал. Он повернулся ко мне и произнёс, тщательно подбирая тон:
— Для чего нас здесь собрали тогда, если кандидат в императоры всего один?
И в этом «всего один» было всё. И страх. И попытка переложить ответственность. И попытка сделать меня тем, кого можно потом обвинить.
Марфа даже не посмотрела на него.
— Кандидат не один, — сказала она. — Я выдвигаю свою кандидатуру.
Зал замер.
— А Игорь, — продолжила Марфа, и тут уже посмотрела на меня, — здесь в роли независимого наблюдателя. Его город станет союзником империи. И это будет союз. Не вассалитет. Не подчинение. Союз.
Слово «союз» зашевелилось в зале. Оно звучало хорошо, но опасно. Потому что союз означает равных. А они привыкли к пирамиде.