Сверху это выглядело так, будто кто-то огромной раскалённой косой коснулся переднего края войска и потянул её вбок.
Всё, что попадало под эту линию, начинало вести себя неправильно.
Щиты, которые должны были держать удар, разлетались вместе с руками, державшими их. Кони, полсекунды назад ещё шедшие ровным строем, падали на колени, будто им одновременно перерезали сухожилия. Пики и копья ломались, как тонкие ветки, не выдержав давления.
Я не смотрел на лица.
Старался не смотреть.
Вместо этого фиксировал геометрию: вот здесь волна прошла чуть ниже — срезала ноги, оставив корчащиеся верхние половины тел; здесь — выше, и под ней легли сразу три ряда плечом к плечу, просто перестав существовать как строй.
Техника вела себя по-своему.
Одна из катапульт успела выстрелить — ядро ударилось в невидимую стену и, не долетев, рассыпалось в пыль. Сама машина подогнулась, как гора палок, и легла набок, придавив расчёт.
Где-то слева огненно-воздушный фронт зацепил ритуальный круг: аккуратно расставленные столбики, сосуды, линии сыпучих рунных смесей. Всё это вспыхнуло разом, как сухая трава, подняв столб дыма. Мага в центре круга отбросило, он упал, схватившись за обугленную руку.
Звука в первый миг почти не было.
Когда удар наносишь сам, мозг иногда отказывается признавать последствия.
Есть картинка, есть давление, есть ощущение, что что-то грандиозное произошло — а в ушах будто включили глухой фильтр.
А потом волна ушла дальше, и звук догнал меня.
Крики.
Ржание лошадей, переходящее в хрип.
Треск ломающихся конструкций.
Тупой удар тел о землю.
Строй, который ещё мгновение назад выглядел единым живым организмом, превратился в рваное, дергающееся месиво пятен. Куски, пятна, разрывы, проломы.
Не кровавые подробности — масштаб.
Где стояла ровная, как по линейке проведённая линия авангарда — теперь зияла широкая дуга пустоты. В передних рядах почти не осталось живых. Те, кто попал под удар краем, стояли, покачиваясь, многие безоружные — им просто снесло копья и щиты, выбило из рук, лишило опоры.
Дальше, за основной линией поражения, волна всё ещё несла в себе тепло и давление, но уже не резала, а сшибала. Людей бросало на спины, задние ряды врезались в передние, те падали, ломая строй окончательно.
Я видел, как один из командиров, ещё пытавшийся махать мечом и кричать «держать строй», попадает под бегущих ему в спину своих же, падает на колени и исчезает под ногами.
На стенах стояла тишина.
Такую тишину я слышал только пару раз в жизни — когда люди одновременно понимают, что привычные масштабы только что умерли.
— Господи… — кто-то прошептал совсем рядом.
Я краем глаза увидел одного из молодых стражников. Парень стоял, вцепившись в зубцы стены, и смотрел вниз круглыми глазами. Губы шевелились, но слова уже исчезли.
Другой, постарше, только сплюнул через зубы и выдохнул:
— Вот это… да…
Где-то дальше по периметру кто-то, наоборот, начал что-то возбуждено выкрикивать, но его быстро осадили. В таких моментах истерика опаснее врага.
Илья подбежал к парапету немного сбоку от меня. Лицо серое, под глазами круги, но взгляд ясный. Он не смотрел на поле — смотрел вниз, в камень.
— Узлы? — спросил я, не оборачиваясь.
— Держат, — ответил он сипло. Потом, чуть тише, уже для себя: — Держат, мать их… Я на такой удар не рассчитывал. Думал, максимум — половина нагрузки, не больше.
Руны под моими ботинками светились ровно, без рывков. Купол над головой слегка вибрировал, но не от боли — от переброса мощности. Как грудная клетка, которая только что сделала слишком глубокий вдох и заново выбирает нормальный ритм.
Город выдержал.
Пока.
Внутри меня не было восторга.
Не было «ура, как красиво получилось», не было привычного всплеска адреналина, который иногда накрывал после удачного удара.
Было ощущение… странное.
Как будто я взял в руки инструмент, с которым никогда раньше не работал, и с первого раза выдал на нём сложнейшую мелодию. И не потому, что талантливый, а потому что вокруг меня сотни невидимых рук вовремя подхватили, поправили, подстраховали.
Город.
Я чувствовал, как сила в теле бурлит плотнее обычного. Как воздух просится в лёгкие по особому, тяжёлому маршруту. Как огонь под кожей уже не просто «моя» стихия — он смешивается с тем, что идёт из укреплений, из рун, из тех, кто стоял внизу и верил, что мы выдержим.
«Перевалило, — мелькнуло где-то в глубине. — Это уже не уровень, на который можно повесить слово “человек” и успокоиться».