- Привет, дядя Ён И! Рады видеть вас!
- А вы что, уже пропустили по стаканчику? - заметил Ён И.
- А то как же, дядя Ён И! Когда же еще пить, если не в такой вечер?!
Заметив Воль Сон, молодежь стала шептаться, кто-то из них рассмеялся. Ён И нахмурился, а Воль Сон низко опустила голову и надвинула на лицо шелковый платок
- Никакой учтивости у молодых, - молвил Ён И, досадуя больше на себя, нежели на парней. Затем он обернулся к идущей рядом женщине: - Воль Сон, ты усади детей, а обо мне не беспокойся... - с этими словами он растворился в толпе. Женщина удивилась тому, что Ён И обратился к ней на «ты», но не придала тому значение и просто кивнула:
- Хорошо.
Вскоре завиднелась рыночная площадь. Воль Сон с детьми прошла в угол, огороженный материей, служивший грим-уборной для артистов и разыскала там старика Хвана.
- А, пришли! - обрадовался тот и в улыбке раскрыл свой беззубый рот. - Вот для кого я держу места!.. Чья же эта милая дочка?.. И добрый молодец?.. Какие замечательные ребята!
В молодости покойная мать Воль Сон и старик Хван были друзьями. Хван тогда славился своей виртуозной игрой на чангу. А играл он на барабане с детства. Достигнув зрелого возраста, он снискал славу непревзойденного аккомпаниатора певцов горлового пения - чхансори. Прославляя себя, он одновременно прославлял и певцов. Каким бы отменным голосом не обладал певец, его пение оставалось блеклым, если барабанщик плохо играл. То было золотое время для Хвана. Он был молод и честолюбив. Его самоуверенность в собственном превосходстве вредило его профессионализму. Порой он позволял себе бестактность по отношению к партнеру. Доходило до того, что он прерывал концерт, чем-то раздраженный, швырял палочки и уходил. Надо ли говорить, что в пылу высокого самомнения, его собственное мастерство исчезало? Постепенно Хван пристрастился к спиртному и женщинам. Это только ускорило его падение. С приходом старости, его дурной нрав переменился, он сделался смиренным и теперь довольствовался тем, что играл простым барабанщиком в труппе бродячих артистов.
Пламя от костров и факелов освещало грустное лицо старого человека, все в морщинах, не нажившего ни детей, ни дома.
- Дядюшка, вы не заболеете? На вас такая тонкая одежда, - посочувствовала старику Воль Сон.
- Не беспокойся, я привык, - ответил старый барабанщик
- Вы уже не в том возрасте...
- Воль Сон... - лицо старика сделалось серьезным. - Ты так похожа на свою мать. Особенно сейчас. Будто я вижу пред собой ее...
- Ну, дядюшка... На кого же я должна походить, если не на мать?
- Всё верно... Как быстро летит время... Еще вчера я был юнцом, а сегодня - седой старик... Интересно, совершает ли твоя мать там, в потустороннем мире, шаманские обряды?
- Не говорите так, - молвила Воль Сон с грустной ноткой в голосе, на глазах ее навернулись слезы. - Неужели все страдания, что пережила она в этом мире, продолжатся для нее и на небесах?
- И правда что... Не сердись, - старый артист виновато поморгал глазами. - Не огорчайся. Между прочим, я хотел на завтрашнее утро заказать у тебя суп с соевым творогом.
- Да, конечно, приходите - приготовлю, - сказала Воль Сон.
Между тем, дети во все глаза наблюдали за происходящим, как идут приготовления к спектаклю, как беседуют и спорят друг с другом красочно разодетые артисты, как они репетируют сценки, примеряют маски. Масок было много, и деревянных, и из тыкв- горлянок Киль Сан с Бон Сун и дальше продолжали бы глазеть вокруг, но Воль Сон повела их к зрительским рядам и усадила их в удобном месте на толстые соломенные подстилки. А затем еще раздобыла им керамический сосуд, своеобразную жаровню-печку, в которой горел древесный уголь.
- Как закончится представление или если захотите спать, возвращайтесь ко мне домой, - сказала им женщина. Она сунула детям в руки какое-то угощение, похожее на ломти домашней лепешки, сняла с себя платок, обмотала Бон Сун шею и удалилась.
А площадь уже гудела, полная народу: люди с нетерпением направили свои взоры на площадку- сцену, освещенную горящими факелами. А в стороне от зрителей тоже горели костры, там, где устроились любители азартных игр, возбужденные праздничной суматохой, не забывающие то и дело подкрепляться горячительными напитками.
Вскоре заиграла музыка, вступили барабаны и запели флейты. Появился артист в синей маске, олицетворяющей божество весны. А за ним - другие, в белой маске - божество осени, в черной - зимы, и в красной - лета. Божества пустились в пляс по кругу, их воинствующий вид подчеркивали развевающие одежды. Когда они сделали несколько кругов, к ним присоединился артист в желтой маске - главный предводитель над всеми четырьмя божествами. Музыка становилась все громче, рисунок танца поменялся, - теперь их действо походило на некий ритуал, шаманский обряд. Музыканты в синих, желтых, красных одеяниях самозабвенно делали свое дело - били в барабаны бук, чангу, дули в дудки, свирели, водили смычками по струнам хэгым. Артисты стремительно меняя позиции друг с дружкой, кружили по площади, - танец приближался к своему пику, торжеству могущества духов. Толпа зрителей неистово шумела.