Ван Лун посмотрел на сына, стоявшего перед ним в красивой одежде, и, закрыв глаза, проворчал, сильно затянувшись трубкой:
– Ну, чего тебе, чего еще?
Молодой человек видел, что он уже надоел отцу, но сказал упрямо, слегка повысив голос:
– Я говорю, что нам нужны передние дворы и нам нужно все, что подобает семье с такими деньгами и с такой хорошей землей, как у нас.
Тогда Ван Лун проворчал, не выпуская трубки изо рта:
– Земля моя, а ты к ней ни разу не приложил рук.
– Отец мой! – закричал молодой человек, – Ты сам хотел, чтобы я стал ученым, а когда я стараюсь вести себя, как подобает сыну землевладельца, ты бранишь меня и хочешь сделать из нас с женой каких-то батраков.
И молодой человек отвернулся стремительно, сделав вид, что хочет разбить голову об искривленную сосну, которая росла посреди двора.
Ван Лун испугался, как бы молодой человек не повредил себе, потому что он всегда был горячего нрава, и закричал:
– Делай как хочешь, делай как хочешь, только оставь меня в покое!
Услышав это, сын быстро вышел, боясь, как бы отец не передумал, и был очень доволен. Нимало не мешкая, он купил столы и стулья из Сучжоу, резные и гнутые, и занавеси из красного шелка, чтобы повесить их над входом, и вазы, большие и малые, и купил изображения многих прекрасных женщин, чтобы повесить их на стены, и привез диковинные скалы, чтобы украсить ими свой двор, как украшают дворы на Юге, и над всем этим он хлопотал много дней.
Со всей этой возней и хлопотами ему приходилось много раз на дню проходить через передний двор, и, проходя мимо простого народа, он задирал нос, потому что терпеть его не мог. И жильцы во дворе смеялись ему вслед и говорили:
– Он забыл, как пахнет навоз на дворе у его отца!
Но все же никто не осмеливался сказать ему это в лицо, потому что он был сын богача.
Наступил праздник, когда пересматривается и назначается вновь арендная плата, и эти простые люди узнали, что плата за комнаты и дворы, где они живут, очень повысилась, потому что кто-то другой соглашается платить больше, и им пришлось съехать со двора. Потом они узнали, что это сделал сын Ван Луна, хотя он был хитер и, ничего не сказав им, письменно договорился об этом с сыном старого Хвана, который жил в чужих краях; а этот сын старого господина заботился только о том, как бы получить за свой дом побольше денег.
Простому люду пришлось выбираться, и они выбирались с бранью и жалобами на то, что богачи могут делать что хотят. Они собрали свой жалкий скарб и ушли, полные злобы, и ворчали, что придут когда-нибудь обратно, как приходят бедняки, когда богачи становятся слишком богаты.
Но ничего этого не слышал Ван Лун, потому что он был на внутренних дворах и выходил редко: он спал, ел и отдыхал на старости лет, и поручил это дело старшему сыну. А сын его позвал плотников и искусных каменщиков, и они поправили комнаты и ворота, разрушенные простонародьем; и он снова выкопал пруды и купил пятнистых и золотых рыбок, чтобы пустить их туда. И когда все было готово и украсилось, насколько он понимал красоту, он посадил лотосы, и лилии в прудах, и индийский бамбук с красными ягодами, и все другое, что он мог припомнить из виденного им на Юге.
Жена его вышла посмотреть, что он сделал, и они вдвоем прошлись по всем дворам и комнатам, и она говорила, что недостает того-то и того-то, и он внимательно прислушивался к ее словам, чтобы все это исправить.
Люди на городских улицах услыхали обо всем, что сделал сын Ван Луна, и стали говорить о том, что делается в доме Хванов теперь, когда там снова живет богач. И люди, которые звали его Ван-крестьянин, теперь стали звать его Ван-воротила или Ван-богач.
Деньги на все это уходили из рук Ван Луна, и он сам не знал, когда и сколько истрачено, потому что приходил старший сын и говорил:
– Мне нужно сто серебряных монет.
Или:
– Вот хорошие ворота. Починка обойдется совсем дешево, и они будут как новые.
Или:
– А вот здесь нужно поставить длинный стол.
И Ван Лун курил и отдыхал, сидя во дворе, и отдавал ему серебро, монету за монетой, потому что он без труда получал серебро с земли после каждого урожая, когда бы оно ему ни понадобилось, и ему не жаль было с ним расставаться.
Он так и не узнал бы, сколько дает, если бы его средний сын не пришел к нему во двор однажды утром, когда солнце едва поднялось над стеной, и не сказал: