И Ван Лун сказал наконец:
– Пошли его ко мне.
Через некоторое время вошел третий сын и остановился перед отцом. Ван Лун посмотрел на него, желая понять, что он такое. И он увидел высокого и стройного юношу, не похожего ни на мать, ни на отца, но серьезного и молчаливого, как мать. Он был красивее матери и гораздо красивее всех детей Ван Луна, кроме второй дочери, которая ушла в семью мужа и больше не принадлежала к дому Ванов. Но лоб юноши пересекали, портя его красоту, густые черные брови, слишком густые и черные для его молодого лица, и когда он хмурился – а хмурился он часто, – эти черные брови сходились на переносице широкой прямой полосой. Ван Лун пристально посмотрел на сына и, разглядев его как следует, сказал:
– Твой старший брат говорит, что ты хочешь научиться читать.
И мальчик ответил, едва шевеля губами:
– Да.
Ван Лун вытряхнул золу из трубки и медленно набил ее свежим табаком, прижимая его большим пальцем.
– Что же, должно быть, это значит, что ты не хочешь работать на земле и у меня не будет сына на земле, хоть сыновей у меня больше, чем нужно.
Он сказал это с горечью, но мальчик ничего не ответил. Он стоял, прямой и неподвижный, в длинной белой одежде из летнего полотна. Ван Луна наконец рассердило его молчание, и он крикнул:
– Что ты молчишь? Правда ли, что ты не хочешь работать на земле?
И снова мальчик промолвил одно только слово в ответ:
– Да.
И Ван Лун, смотря на него, сказал себе наконец, что ему не под силу справиться с сыновьями на старости лет, что они ему в тягость и он не знает, что с ними делать, и снова он крикнул, чувствуя, что сыновья обидели его:
– Что мне до того, что ты делаешь? Ступай прочь от меня!
Тогда мальчик быстро вышел, а Ван Лун сидел один и говорил себе, что его дочери лучше сыновей: одной из них, бедной дурочке, ничего не нужно, кроме чашки риса да лоскутка, которым она играет, а другая – замужем и ушла из его дома. И сумерки сгустились над двором и окутали его, сидящего в одиночестве.
Тем не менее Ван Лун позволил сыновьям делать по их желанию, как и всегда, когда проходил его гнев, и он позвал старшего сына и сказал ему:
– Найми учителя младшему брату, если он этого хочет, и пусть делает, что ему нравится, лишь бы не беспокоил меня.
И он позвал среднего сына и сказал:
– Так как мне не суждено иметь сына на земле, ты должен заботиться об арендной плате и о серебре, которое получается с земли после каждой жатвы. Ты знаешь вес и меру и будешь моим управляющим.
Средний сын был доволен, так как это значило, что деньги будут проходить через его руки; он узнает, по крайней мере, сколько получается денег, и сможет пожаловаться отцу, если в доме будут тратить больше, чем следует.
Этот средний сын казался Ван Луну более чужд, чем другие сыновья, так как даже в день свадьбы он заботливо рассчитывал деньги, которые тратились на кушанья и вина и заботливо разделил столы, оставив лучшие кушанья и вина для своих городских друзей, которые знали толк в еде, а для приглашенных арендаторов и крестьян он расставил столы на дворах и угощал их кушаньями и винами похуже, потому что каждый день они ели грубую пищу и все, что было хоть чуть получше, было для них очень хорошо. И средний сын принимал деньги и подарки, которые приносили ему, и дарил рабыням и служанкам самое меньшее, что можно было им дать, так что Кукушка начала насмехаться, когда он положил ей в руку две жалкие серебряные монеты, и сказала во всеуслышание:
– Настоящая знатная семья не станет так скупиться на серебро, и видно, что эта семья здесь не на своем месте.
Старший сын услышал это и устыдился, и, боясь ее языка, он потихоньку дал ей еще серебра и рассердился на среднего брата. Так, нелады между братьями не прекращались даже в самый день свадьбы, когда гости уже сидели за столом и носилки невесты вносили в ворота.
Из своих друзей старший брат пригласил на пир очень немногих, не самых важных, потому что стыдился скупости брата и потому что невеста была деревенская девушка. Он стоял в стороне, презрительно усмехаясь, и говорил:
– Ну, мой брат выбрал глиняный горшок, тогда как по состоянию отца он мог бы взять нефритовую чашу.
И он держался презрительно и кивнул натянуто, когда чета подошла и поклонилась ему с женой, как старшим брату и сестре. И жена старшего брата держалась чопорно и надменно и ответила на их поклон самым легким кивком, какой мог считаться для нее приличным.
Казалось, что ни один из тех, кто жил во дворах, не был вполне спокоен и доволен, кроме маленького внука, который родился у Ван Луна. Даже сам Ван Лун, просыпаясь в тени полога большой резной кровати, на которой он спал в своей комнате, рядом с двором, где жила Лотос, – иногда старался представить себе, что он снова в простом и темном доме с глинобитными стенами, где можно было выплеснуть холодный чай на пол, не боясь забрызгать резную кровать, и где стоило сделать один шаг, чтобы очутиться в поле.