Сыновья Ван Луна жили в непрерывной тревоге: старший сын боялся, как бы не истратить слишком мало и не унизить себя в чужих глазах и как бы крестьяне не вошли в большие ворота в то время, когда в гостях сидит кто-нибудь из горожан, и не осрамили их перед гостем; средний сын боялся расточительства и лишних трат, а младший сын старался нагнать потерянное в деревне время.
И только один из всех был доволен своей жизнью и бегал по дворам, нетвердо держась на ножках, и это был сын старшего сына. Этот крошка не знал никакого дома, кроме большого, и для него он был ни велик, ни мал, а только его дом, где были и отец, и мать, и дедушка, и все, кто жили для того, чтобы служить ему. И только в нем Ван Лун находил отраду, никогда не уставал смотреть на него, и улыбаться ему, и поднимать его, если он падал. Он вспомнил и то, что делывал его отец, и, обвязывая ребенка поясом, с радостью водил его, не давая ему упасть, и они переходили из одного двора в другой. Ребенок указывал пальцем на мелькающих в пруду рыбок и, болтая без умолку, срывал головки цветов, и ему было хорошо среди всего окружающего. И только с ним Ван Лун находил покой.
Но кроме него были и еще дети. Жена старшего сына была верна своему долгу и зачинала и рожала, зачинала и рожала неизменно и верно, и у каждого ребенка, который рождался, была своя рабыня. И Ван Лун с каждым годом видел все больше детей во дворах и все больше рабынь, так что, когда ему говорили: «Скоро прибавится еще один рот на дворе старшего сына», он только смеялся и говорил:
– Э-э, что же, риса хватит на всех, потому что у нас хорошая земля.
И он был доволен, когда жена второго сына тоже родила в свое время, и родила сначала девочку, как и подобало и как следовало сделать из уважения к старшей невестке. Через пять лет у Ван Луна было уже четыре внука и три внучки, и дворы постоянно оглашались их смехом и плачем.
Пять лет ничего не значат в жизни человека, если только он не слишком молод и не слишком стар. И хотя они дали Ван Луну внуков, они же унесли старого сновидца, курильщика опиума, его дядю, о котором он почти забыл, заботясь только о том, чтобы он со старухой женой был сыт и одет и курил сколько хочет опиума.
Зима пятого года была очень холодная, самая холодная зима за тридцать лет. И в первый раз на памяти Ван Луна ров у городской стены замерз, и люди ходили по льду из города и в город. Ледяной ветер, не переставая, дул с северо-востока, и ничем нельзя было согреться: не помогали никакие одежды из козьих шкур и мехов. В каждой комнате большого дома пылали жаровни с углями, и все же было так холодно, что можно было видеть человеческое дыхание.
Дядя Ван Луна и его жена давно уже высохли от курения и лежали день за днем на постели, неподвижные, как колоды, и в крови их не оставалось тепла. Ван Лун услышал, что дядя его не может даже сесть в постели и кашляет кровью, как только пошевельнется. Ван Лун пошел посмотреть на него и увидел, что старику осталось жить не много часов. Тогда Ван Лун купил два гроба из хорошего дерева, но не самые дорогие, и велел поставить их в комнату, где лежал его дядя, чтобы старик видел их и мог умереть спокойно, зная, что есть куда положить его кости. И дядя прошептал дрожащим голосом:
– Ты мне сын и ближе, чем мой собственный бродяга.
А старуха сказала, хотя она все же была крепче мужа:
– Если я умру до возвращения сына, обещай мне найти для него хорошую девушку, чтобы он мог родить нам внуков.
И Ван Лун обещал это. В какой час скончался его дядя, Ван Лун не знал, узнал только, что однажды вечером служанка понесла ему чашку с супом и нашла его мертвым. Ван Лун похоронил его в жестокую стужу, и ветер в тот день дул над землей, неся целые тучи снега. Он похоронил его в семейной ограде, рядом со своим отцом, немного ниже отцовой могилы и выше того места, где будет лежать он сам.
Потом Ван Лун велел сделать траурные одежды для всей семьи, и они носили траур в течение года, не потому, что кого-нибудь вправду огорчила смерть старика, который всю жизнь был для них обузой, а потому, что в знатных семьях полагалось так делать, если умирал родственник.
Ван Лун взял вдову дяди в город, чтобы не оставлять ее одну, отвел ей отдельную комнату в конце дальнего двора и велел Кукушке присматривать за рабыней, которая за ней ходила. Старуха сосала трубку с опиумом и, лежа на кровати, спала целыми днями и была очень довольна. И гроб стоял рядом с ней, чтобы она могла смотреть на него и утешаться.