И в то время как он сидел в темноте под деревом, кто-то прошел мимо ворот двора, где росло дерево, под которым он сидел. Он быстро поднял голову и увидел Цветок Груши.
– Цветок Груши! – позвал он шепотом.
Она сразу остановилась и склонила голову, прислушиваясь. Тогда он позвал снова, с трудом выговаривая слова.
– Подойди ко мне!
Услышав его голос, она боязливо прокралась в ворота и стала перед ним. Он едва мог различить ее во тьме, но чувствовал, что она здесь, и, протянув руку, ухватился за ее одежду и сказал, задыхаясь:
– Дитя!
И на этом слове он запнулся, перебирая пальцами ее халат. Он говорил себе, что он старик и что нечестно сходиться с ней, имея внуков и внучек почти одного с нею возраста.
Тогда она почувствовала жар в его крови и нагнулась, словно цветок, поникший на стебле, и соскользнула на землю, обнимая его ноги. И он сказал медленно:
– Дитя, я стар, я очень стар.
И она ответила, и голос ее доносился из тьмы, словно благоухание кассии:
– Я люблю стариков, я люблю стариков: они такие добрые.
Он сказал с нежностью, слегка нагнувшись к ней:
– Такой маленькой девушке нужен был бы высокий стройный юноша!
А про себя добавил: «Вроде моего сына», – но вслух он этого не сказал, чтобы не внушить ей мысли о сыне, этого он не перенес бы.
Но она отвечала:
– Молодые люди не добры, они жестоки!
Он слушал ее тонкий детский голосок, и в сердце его волной хлынула любовь к этой девушке. Он взял ее за руку, тихо поднял с земли и увел к себе.
Когда это произошло, он удивлялся своей поздней любви больше, чем какой-либо из прежних, потому что, как ни любил он Цветок Груши, он не был с ней так страстен, как с другими, кого он знал до сих пор.
Нет, он был с ней нежен и довольствовался тем, что ее легкая юность касается его отяжелевшего тела, довольствовался тем, что видит ее днем, что ее развевающиеся одежды касаются его руки и что ночью ее тело спокойно отдыхает рядом с ним. И он удивлялся старческой любви, которая так нежна и довольствуется немногим.
То, что сделал Ван Лун, обнаружилось не скоро, потому что он никому об этом не сказал. Да и зачем стал бы он говорить, будучи господином в своем доме? Но Кукушка заметила это первая, и, увидев, как девушка выскользнула на рассвете с его двора, она задержала ее и засмеялась, и ее ястребиные глаза заблестели.
– Ну-ну! – сказала она. – Опять то же, что и при старом господине.
И Ван Лун, услышав ее из своей комнаты, быстро подпоясал свой халат и вышел, улыбаясь застенчиво и гордо и бормоча:
– Я говорил, что лучше бы ей взять молодого человека, а она захотела старика!
– Хорошее дело! Есть о чем рассказать госпоже, – сказала Кукушка, и глаза ее лукаво заискрились.
– Я и сам не знаю, как это случилось, – запинаясь, ответил Ван Лун. – Я вовсе не хотел брать еще одну женщину к себе на двор, и это вышло само собой.
Тогда Кукушка заметила:
– Что же, нужно сказать госпоже.
Ван Лун, боясь гнева Лотоса больше всего на свете, просительным тоном сказал Кукушке:
– Скажи ей, если хочешь. И если ты сумеешь устроить так, чтобы она не сердилась на меня, я дам тебе пригоршню серебра.
Кукушка обещала, все еще смеясь и качая головой.
И Ван Лун ушел к себе во двор и не выходил до тех пор, пока она не вернулась и не сказала:
– Ну, я сказала ей, и она порядком рассердилась. Но я напомнила ей, что она давно хочет получить заграничные часы, которые ты ей обещал, и рубиновое кольцо на руку, и не одно, а два, по одному на каждую руку. Ей нужны и другие вещи, она придумает – какие, и рабыню на место Цветка Груши. А Цветок Груши пусть к ней больше не приходит, и ты не приходи скоро, потому что ты ей противен.
Ван Лун охотно обещал все это и сказал:
– Достань ей все, что она хочет. Я ничего не пожалею.
И он был доволен, что ему не нужно видеться с Лотосом, пока все ее желания не будут выполнены и пока гнев ее от этого не остынет. Оставались еще три его сына, и он стыдился перед ними того, что сделал. Он повторял себе снова и снова: «Разве я не хозяин в своем доме, и разве мне нельзя взять рабыню, которую я купил на свои деньги?»
Он и стыдился и вместе с тем гордился, как всякий, кто чувствует себя еще здоровым мужчиной, когда другие считают его только дедушкой.
И он ждал, что сыновья придут к нему во двор.
Они пришли, один за другим, порознь, и средний пришел первым. Войдя, он заговорил о земле, об урожае, о летней засухе, которая в этом году уменьшит урожай втрое. Но теперь Ван Лун не обращал внимания ни на дождь, ни на засуху, потому что если урожай этого года приносил ему немного, у него оставалось серебро от прошлого года, и дворы у него были битком набиты серебром, и торговцы на хлебном рынке были ему должны, и много денег было роздано в долг под высокие проценты, которые собирал для него средний сын. И он больше не смотрел, каково небо над его землей.