Больше она ничего не захотела сказать, и он раздумывал и не мог решить: то ли Лотос внушила ей это чувство рассказами о своей жизни, то ли Кукушка отпугнула ее своим бесстыдством, то ли с ней случилось что-нибудь, что она держит в тайне и не хочет сказать ему.
Он вздохнул и перестал расспрашивать, потому что больше всего ему теперь хотелось покоя, и он желал только сидеть во дворе рядом с дурочкой и Цветком Груши.
Так старость его проходила день за днем и год за годом, и он дремал, сидя на солнце, то и дело просыпаясь, как, бывало, его отец, и говорил себе, что жизнь его кончена и он доволен ею.
Иногда, не очень часто, он выходил на другие дворы, а иногда, еще реже того, виделся с Лотосом. И она ни словом не упоминала о девушке, которую он взял себе, но встречала его довольно радушно, потому что она тоже состарилась и довольствовалась едой и вином, которое любила, и серебром, в котором ей не было отказа. После стольких лет они сидели вместе с Кукушкой уже не как госпожа и служанка, а как подруги и говорили о многом, а больше всего – о старом времени и о мужчинах, и шептались о том, чего не хотели говорить вслух, ели, пили и спали, а проснувшись, снова сплетничали и снова ели и пили.
И когда Ван Лун приходил к сыновьям, что бывало очень редко, они встречали его почтительно и спешили налить ему чая, а он просил показать ему последнего ребенка и, легко забывая, спрашивал много раз:
– Сколько у меня внуков теперь?
И ему охотно отвечали:
– Одиннадцать внуков и восемь внучек.
И он, посмеиваясь, отзывался:
– Если прибавлять каждый год по два, то всегда можно знать сколько их, не так ли?
Он оставался недолго и разглядывал детей, собравшихся вокруг него.
Внуки его были теперь высокого роста юноши, и он пристально вглядывался в них, стараясь рассмотреть, на кого они похожи, и бормотал: «Вот этот похож на прадедушку. А вот маленький купец Лиу… А вот и я сам в молодости…»
И он спрашивал их:
– Вы ходите в школу?
– Да, дедушка, – отвечали они нестройным хором.
А он спрашивал снова:
– А учите вы Четверокнижие?
Они смеялись с откровенным презрением молодости к старику и отвечали:
– Нет, дедушка, никто уже не учит Четверокнижия после революции.
И он отвечал в раздумье:
– Да, я слышал о революции, но всю мою жизнь я столько работал, что мне было не до нее. Нужно было думать о земле.
Внуки старались сдержать смех, и наконец Ван Лун вставал, чувствуя себя только гостем у своих сыновей.
Прошло еще немного времени, и он уже не ходил навещать сыновей, но спрашивал иногда Кукушку:
– Помирились ли мои невестки теперь, когда прошло столько времени?
И Кукушка, плюнув на землю, отвечала:
– Помирились? Они словно две кошки следят друг за другом. Но старшему сыну надоели жалобы жены то на одно, то на другое: она чересчур добродетельная женщина и надоедает мужу, вечно толкуя о том, что делалось в доме ее отца. Говорят, что он берет вторую жену. Он часто ходит в чайные дома.
– Вот как! – сказал Ван Лун.
Ему хотелось подумать об этом, но почему-то у него пропал интерес к делам сыновей, и незаметно для себя он начал думать о чае и о том, что от свежего весеннего ветра зябнут его плечи.
В другой раз он спросил Кукушку:
– Нет ли известий от моего младшего сына?
И Кукушка ответила, потому что не было во дворах ничего такого, что не было бы ей известно:
– Он не пишет писем, но иногда кто-нибудь приезжает с юга и говорят, что он служит в армии и занимает важное место в этой, как ее называют, революции. Но что это такое, я не знаю, может быть, какое-нибудь дело.
И снова Ван Лун сказал:
– Вот как!
Ему хотелось об этом подумать, но спускались сумерки, и кости его ныли в сыром и прохладном после заката воздухе. Ум его стал непостоянен, и он не мог думать подолгу о чем-нибудь одном. И его дряхлое тело нуждалось в пище и горячем чае гораздо сильнее, чем во всем другом. И ночью, когда ему было холодно, теплое молодое тело девушки прижималось к нему и согревало его в старости своей теплотой.
Так весна проходила за весной, и с каждым годом все более и более смутно он ощущал ее приближение. Но все же одно еще жило в нем, и это была его любовь к своей земле. Он ушел от нее, устроил свой дом в городе и был богат. Но корни его были в земле, и хотя на много месяцев кряду он забывал о ней, каждый год с наступлением весны его тянуло выйти на землю. И хотя теперь он не мог уже вести плуг и только смотрел, как другой идет за плугом, разрыхляя землю, его все же тянуло из города, и он уходил.