Иногда он брал с собой слугу и постель и снова ночевал в старом доме и на старой постели, где родились его дети и где умерла О Лан. Просыпаясь на рассвете, он выходил из дома и дрожащими руками срывал побег ивы с зелеными почками или ветку цветущего персика и целый день не выпускал их из рук.
Так он бродил однажды поздней весной, почти в начале лета, и, перейдя через поле, подошел к ограде на низком холме, где были похоронены его близкие. Он, дрожа, опирался на палку и смотрел на могилы, вспоминая каждого из умерших. Теперь они были ему ближе, чем сыновья, жившие с ним в одном доме, ближе всех, кроме дурочки и Цветка Груши. И память его перенеслась на много лет назад, и он ясно увидел всех, даже вторую дочь, о которой он так давно ничего не слышал, что совсем забыл о ней. Он увидел ее хорошенькой девочкой, какой она была в его доме, с губами, тонкими и красными, как шелковая ленточка, – и она была ему так же близка, как и те, что лежали в земле.
И вдруг ему пришла в голову мысль: «Что же, теперь очередь за мной».
Тогда он вошел в ограду, осмотрел ее внимательно и увидел место, где он будет лежать, – ниже отца и дяди, выше Чина и недалеко от О Лан. И он пристально смотрел на клочок земли, где ему придется лежать, и видел себя навсегда возвратившимся к своей земле. И он пробормотал:
– Нужно позаботиться о гробе.
Эту мысль он старался удержать в уме, и, вернувшись в город, он послал за старшим сыном и сказал:
– Мне нужно сказать тебе что-то.
– Говори, – ответил сын, – я здесь.
Но когда Ван Лун хотел заговорить, он вдруг забыл, о чем хотел сказать сыну, и слезы выступили у него на глазах, потому что он с таким трудом старался удержать эту мысль, а она своевольно ускользнула от него.
Тогда он позвал Цветок Груши и сказал ей:
– Дитя, о чем я хотел говорить?
И она ответила кротко:
– Где ты был сегодня?
– Я был в поле, – ответил Ван Лун, не сводя глаз с ее лица.
И она снова кротко спросила:
– На каком участке ты был?
И сразу эта мысль возникла снова в его уме, и он закричал, плача и смеясь:
– Я помню, я помню! Сын мой, я выбрал себе место в земле: оно ниже моего отца и дяди и выше Чина, рядом с вашей матерью. И мне хотелось бы видеть свой гроб, прежде чем я умру.
Тогда старший сын Ван Луна воскликнул почтительно и сообразно приличиям:
– Не говори этого, отец мой, я сделаю, как ты велишь!
И он купил покрытый резьбой гроб, вытесанный из цельного ствола благоуханного дерева, которое идет только на гробы и ни на что больше, потому что это дерево прочно, как железо, прочнее человеческих костей.
И Ван Лун утешился. Он велел внести гроб в свою комнату и смотрел на него каждый день.
Потом он подумал о другом и сказал:
– Я велю перенести его в старый дом, там проживу остаток моих дней и умру там.
И когда сыновья увидели, что все его помыслы сосредоточились на этом, они сделали по его желанию, и он вернулся в дом на своей земле вместе с дурочкой и Цветком Груши и слугами, какие им были нужны. И Ван Лун снова поселился на своей земле, оставив дом в городе и семью, которую он основал.
Прошла весна, и лето сменилось временем жатвы, и перед наступлением зимы жарко пригревало осеннее солнце. Ван Лун сидел на том же месте у стены, где сиживал его отец. И он теперь не думал ни о чем, кроме еды, питья и земли. Но он думал не о том, какой урожай принесет его земля, и не о том, какие нужно сеять семена, – он не думал ни о чем, кроме самой земли. И иногда нагибался и брал землю в горсть и сидел, держа ее в руке, и она казалась полной жизни в его пальцах. Он был доволен, держа ее в руках, и думал в полудремоте о ней и о своем гробе, который стоял в комнате, а добрая земля неторопливо ждала, пока он в нее возвратится.
Сыновья были к нему почтительны и приходили к нему каждый день, или по крайней мере через день, и посылали ему легкие кушанья, пригодные для его возраста, но ему больше нравилось замешивать болтушку из муки с горячей водой и хлебать ее, как делал отец.
Иногда он слегка жаловался на сыновей, если они приходили не каждый день, и говорил Цветку Груши, которая всегда была с ним:
– Ну чем они так заняты?
Но если Цветок Груши говорила:
– Они во цвете лет, и теперь у них много дел: твоего старшего сына назначили чиновником в городе, и он ведет знакомство с богатыми людьми, у него новая жена, а средний сын строит себе большую новую лавку.
Ван Лун слушал ее, но не понимал ее слов и забывал обо всем, стоило ему посмотреть на свою землю.
Но однажды ум его прояснился. Это было в тот день, когда пришли оба его сына и, почтительно ему поклонившись, прошли вокруг дома в поле. Ван Лун молча вышел за ними следом, и когда они остановились, он очень медленно подошел к ним. Они не слышали его шагов и ударов посоха о мягкую землю, и Ван Лун слышал, как его средний сын сказал своим вкрадчивым голосом: